Вот так.

Красиво. По пунктам.

Бросить человека можно и без крика, если у тебя хороший словарный запас.

Рейнард смотрел на него без выражения.

— Она передана под временное наблюдение боевого крыла. Академия обеспечит минимум, положенный кандидату на испытательном сроке.

— Кандидату, не адептке, — уточнил лорд Вейн.

— Я умею читать решения ректора.

Уголок губ лорда Вейна дрогнул.

— Разумеется. Тогда род Вейн просит внести в запись: любые действия Иларии в течение этих семи дней не являются действиями нашего дома.

Я всё-таки повернулась к нему.

— Удобно. Если я провалюсь — вы не при чём. Если выдержу — тоже?

Он наконец посмотрел на меня.

В его взгляде было не раздражение даже, а удивление. Такое бывает у людей, когда вещь внезапно начинает разговаривать.

— Илария, — произнёс он тихо, — ты уже сегодня нанесла семье достаточно вреда.

Чужая память отозвалась привычным холодом. Прежняя Илария сжалась бы, попросила прощения, попыталась бы объяснить, что не хотела, что старалась, что всё вышло само. Я почувствовала этот старый рефлекс почти физически: опустить глаза, стать меньше, переждать.

Но я была не прежней Иларией.

И, возможно, именно поэтому ещё стояла.

— Семья нанесла себе вред сама, лорд Вейн, — сказала я. — Я только не успела исчезнуть достаточно тихо.

Кто-то в проходе ахнул.

Рейнард не обернулся, но я увидела, как его пальцы едва заметно сжались на перчатке.

Лорд Вейн побледнел.

— Ты пожалеешь о своих словах.

— У меня впереди семь дней. Боюсь, список сожалений будет плотным.

Это было дерзко.

И глупо.

И прекрасно.

Лорд Вейн шагнул ближе, но Рейнард встал между нами так спокойно, будто просто сменил положение.

— Разговор окончен, — сказал куратор.

— Это семейное дело.

— Уже нет. На семь дней Илария Вейн находится под наблюдением боевого крыла Академии. Любое давление на кандидата будет внесено в протокол как вмешательство в испытательный срок.

Лорд Вейн посмотрел на него долго.

— Вы очень далеко заходите ради серой метки.

— Нет, — ответил Рейнард. — Я просто не люблю, когда устав вспоминают только сильные.

После этого он пошёл дальше, и мне пришлось ускориться, чтобы не отстать.

Мы вышли из церемониального зала в длинную галерею. Здесь было прохладнее, тише и намного менее празднично. Стены из светлого камня украшали гербы драконьих родов: золотые, алые, синие, белые, чёрные. В каждом гербе угадывались крылья, когти, пламя, короны, мечи, кольца клятв. Я поймала себя на том, что ищу знак рода Вейн, и нашла его почти сразу: зелёный щит, серебряный дракон, держащий в лапах раскрытую книгу.

Красиво.

Жалко, что под красивыми гербами иногда прячут слишком мелкие души.

Рейнард остановился у узкого окна, выходящего во внутренний двор Академии. Внизу виднелись тренировочные площадки, башни, мосты между корпусами и огромные каменные арки, по которым текли тонкие линии магии.

— Вы довольны? — спросил он.

Я не сразу поняла, что вопрос обращён ко мне.

— Чем именно? Тем, что меня назвали ошибкой, выгнали из рода или почти лишили будущего?

— Тем, что наговорили лишнего человеку, который ещё может усложнить вам жизнь.

Я сжала руки.

— Он уже её усложнил.

— Нет. Он только начал.

Рейнард повернулся ко мне.

Вблизи его лицо казалось ещё строже. Не красивым в привычном мягком смысле, а резким, собранным, опасно спокойным. Такие лица не обещают утешения. Они обещают, что будут смотреть, пока ты либо выдержишь, либо сломаешься.

— Первое правило Академии, Илария Вейн: здесь никто не обязан быть справедливым.

— Вы уже сказали это в зале.

— Тогда повторю, раз вы предпочитаете спорить быстрее, чем думать. Академия не прощает слабость. Драконы не признают тех, кто не умеет держать слово. Роды не защищают тех, в ком не видят выгоды. И если вы будете отвечать на каждый удар словами, вас доведут до ошибки раньше первого занятия.

Я смотрела на него и чувствовала, как злость снова пытается подняться.

— То есть мне надо молчать?

— Нет. Вам надо выбирать, когда говорить.

— А если меня унижают?

— Тогда особенно.

Мне хотелось сказать, что в моём мире, если человека публично топчут, он имеет право защищаться. Но фраза умерла, не дойдя до языка. Во-первых, “в моём мире” звучало бы странно. Во-вторых, я сама понимала: он прав.

Не добр.

Не мягок.

Но прав.

Я слишком мало знала. Здесь любое моё слово могло стать петлёй, потому что я ещё не видела, где у этой петли конец.

— Вы взяли меня под наблюдение, чтобы читать лекции? — спросила я.

— Чтобы понять, почему ваша метка не должна была сработать, но сработала.

— И что будет, когда поймёте?

— Зависит от ответа.

— А если ответ вам не понравится?

Рейнард посмотрел на мою правую руку.

— Мне редко нравятся ответы. Это не мешает ими пользоваться.

Он развернулся и направился дальше по галерее.

— За мной. У вас нет комнаты, формы, расписания и права на общий стол. Начнём с того, что Академия всё же обязана вам предоставить.

— Как щедро.

— Не путайте обязанность с щедростью, Илария. Первое можно потребовать. Второе приходится заслужить у тех, кто считает себя выше вас.

Я пошла за ним, мысленно добавив эту фразу в список правил выживания.

Номер один: здесь никто не обязан быть справедливым.

Номер два: если тебя бросили в чужой мир, держись за того, кто хотя бы говорит неприятную правду.

Номер три: не стоит слишком быстро благодарить человека, который предупредил, что будет тебя проверять.

Нас провели в западное крыло Академии, где камень стен потемнел, а вместо золотых линий в полу светились серебряные. Здесь было меньше праздной публики и больше движения: адепты в тренировочных формах, старшие кураторы, девушки с коротко подколотыми волосами, юноши с кожаными наручами, строгие преподаватели, которые не оглядывались на чужие шёпоты.

Боевой корпус.

Он не был уютным. Но после церемониального зала, где меня красиво разделывали на части одним уставом, эта суровость почти успокаивала.

Рейнард привёл меня в небольшую комнату с узким столом, двумя стульями и высоким шкафом. На стене висел знак: крыло, меч и кольцо клятвы.

— Сядьте.

Я села.

Он открыл шкаф и достал серый свёрток.

— Форма кандидата. Не адептская. Без знака крыла. Носить с сегодняшнего дня.

Я приняла ткань.

— Где переодеться?

— За ширмой.

Он указал на дальний угол.

Я посмотрела на него.

Он смотрел на меня.

— Вы собираетесь стоять здесь?

— Я собираюсь выйти за дверь, — сказал он так сухо, что мне стало почти стыдно. — У вас пять минут.

Когда дверь закрылась, я впервые за всё время осталась одна.

И чуть не села прямо на пол.

Не потому, что резко стало плохо. Просто тело наконец поняло, что больше не обязано держаться перед залом, ректором, лордом Вейном, Селестой, Рейнардом и сотней чужих глаз.

Я оперлась ладонями о край стола и заставила себя считать.

Раз.

Два.

Три.

Меня зовут Ника.

Нет.

Меня теперь зовут Илария Вейн.

Нет.

Меня зовут Ника, и я в теле Иларии Вейн.

Вот так.

Это звучало безумно, но хотя бы честно.

Я быстро переоделась в форму кандидата: тёмно-серые брюки, плотная рубашка, короткая куртка с серебряной застёжкой, мягкие сапоги. Вещи сидели чуть свободно, зато двигаться стало легче. Серое платье я сложила неровно, потом снова развернула и сложила аккуратнее. Не из уважения к роду Вейн. Просто прежняя Илария, кажется, всегда боялась сделать что-то “не так”, и пальцы сами старались быть незаметными.

Я посмотрела в маленькое зеркало над умывальником.

На меня смотрела девушка лет семнадцати или восемнадцати. Тёмно-пепельные волосы, слишком бледное лицо, большие серо-зелёные глаза, тонкая линия губ. Симпатичная, но не яркая. Не такая, как Селеста, рядом с которой любая девушка казалась бы черновиком.