— Я стараюсь не врать.

Сказать бы ему, что иногда человеку нужно не враньё, а хотя бы одно спокойное “я рядом”. Но я не сказала. Потому что он действительно был рядом. Пусть на расстоянии. Пусть так, чтобы никто не увидел лишнего. Но был.

Совет заседал в длинном зале с высоким потолком и окнами, затянутыми серебряной сеткой. За столом сидели ректор Тарс, трое магистров, представитель архива — та самая женщина с кольцами, магистр Элиана Сор — и приглашённые свидетели. Селеста Морвейн стояла справа, безупречная и печальная, как изображение справедливой обиды. Рядом с ней — две адептки старших родов и Дарен Кроу, которого, кажется, привели как свидетеля моего странного поведения на первом занятии.

Лиану, Торена и Миру пустили на дальнюю скамью. Марта Грей тоже пришла, хотя формально её не звали. Она просто показала пропуск смотрительницы и села так, будто зал был продолжением её коридора.

Рейнард добился открытого слушания, но от этого стало не легче.

Просто теперь меня собирались обвинять при всех.

Ректор начал.

— Кандидат Илария Вейн, признанная временно самостоятельной по результатам испытания личной клятвы, обвиняется в возможном использовании исключённых практик пепельной ветви. Указанные практики были выведены из академического оборота как нестабильные, спорные и не соответствующие современному пониманию драконьих клятв.

— “Спорные” — удобное слово, — сказала я, прежде чем успела остановиться.

Рейнард бросил на меня короткий взгляд.

Да, помню. Выбирать, когда говорить.

Кажется, сейчас я выбрала рано.

Ректор прищурился.

— Вам будет предоставлено слово.

Селеста вышла вперёд.

— Я не желаю вреда кандидату Вейн, — начала она, и я сразу поняла: вред сейчас будет красиво упакован. — Но как свидетельница испытаний потока обязана сказать: её действия вызывают тревогу. На занятии с Дареном Кроу она нарушила обычное течение клятвенного движения, будто заранее видела слабость формулы. Во время проверки кристалла заставила инструмент показать след, который Совет пока не подтвердил. В Зале зеркальных договоров её метка вызвала образ неизвестной женщины и фразу о предательстве пепельного крыла. Всё это может быть не даром, а вмешательством в сами основы клятв.

Дарен Кроу нахмурился.

— Она не вмешивалась в мою клятву.

Селеста повернулась к нему.

— Ты сам говорил, что она заметила несовпадение.

— Заметить и вмешаться — разное.

Я неожиданно посмотрела на него с благодарностью.

Дарен смутился, будто сам не ожидал, что окажется на моей стороне хотя бы в одном предложении.

Ректор постучал пальцами по столу.

— Достаточно. Кандидат Вейн, что вы можете сказать?

Я встала.

И вдруг поняла, что оправдываться не хочу.

Не потому, что обвинение было пустяком. Оно как раз было опасным. Если Совет признает мой дар незаконной старой практикой, право личной клятвы могут пересмотреть, Рейнарда отстранить, а меня снова отдать в руки тех, кто только и ждёт удобной формулировки.

Но оправдание — это когда ты принимаешь чужое право назвать тебя виновной за сам факт существования.

Я больше не хотела начинать с этого.

— Я не использовала запрещённую практику, — сказала я. — Потому что меня никто ей не учил. Род Вейн считал мою метку позором, Академия до церемонии не признавала за мной даже права на нормальную проверку, а о пепельном крыле я узнала только после того, как моя метка сама назвала это имя.

— Незнание не отменяет опасности, — сказал один из магистров.

— Согласна. Но опасность чего именно вы рассматриваете? Моего дара или того, что он показывает?

В зале стало тише.

Ректор чуть подался вперёд.

— Поясните.

Я обвела взглядом Совет. Не Селесту, не Вейнов, не Рейнарда. Именно тех, кто сидел за столом и прятал живых людей за словами “практика”, “статус”, “целесообразность”.

— Пепельный отклик видит несоответствие между словом и правом. На занятии Дарен произнёс одну формулу, а шаг сделал другой. Кристалл должен был проверять мою метку, но внутри него была чужая настройка. В Зале зеркальных договоров мне предлагались чужие желания, а зал принял только моё. Если всё это запрещено, я хочу понять: почему в Академии запрещены только те дары, которые позволяют видеть чужую ложь?

Секретарь перестал писать.

Селеста резко вдохнула.

Рейнард не шелохнулся, но воздух рядом с ним будто стал плотнее.

Ректор Тарс медленно поднялся.

— Осторожнее, кандидат Вейн.

— Я осторожна. Я задаю вопрос Совету, а не бросаю обвинение. Если пепельные практики опасны, покажите, где именно они нарушают клятву. Не где они неудобны роду, не где портят красивый протокол, не где заставляют старое зеркало говорить. Где они лгут?

Магистр Элиана Сор, представитель архива, впервые посмотрела на меня по-настоящему внимательно. До этого её лицо оставалось закрытым, почти равнодушным. Теперь в глазах появилась мысль — быстрая, острая, тревожная.

— В архиве нет открытых материалов по пепельной ветви, — сказала она.

— Почему?

Ректор резко повернул к ней голову.

— Магистр Сор.

Она опустила взгляд.

— Потому что материалы закрыты решением Совета прежних созывов.

— За нарушение? — спросила я.

Молчание.

Вот оно.

Не ответ.

Иногда молчание говорит больше, чем признание.

Рейнард произнёс:

— Зафиксируйте вопрос кандидата и отсутствие прямого ответа.

Секретарь посмотрел на ректора.

Ректор смотрел на Рейнарда.

Перо всё-таки заскрипело по бумаге.

Слушание длилось ещё почти час. Меня пытались загнать в ловушку формулировок: признаю ли я, что видела клятвенные связи? Могу ли доказать, что не влияла на чужую волю? Считаю ли себя наследницей пепельного крыла? Знаю ли, кто была женщина в зеркале? Каждый вопрос был похож на тонкую нить: потянешь не туда — сам затянешь узел.

Я ошибалась. Пару раз отвечала слишком резко. Один раз Рейнард сухо напомнил, что вопрос требует ответа “да”, “нет” или “не знаю”, и я поняла, что уже начала говорить лишнее. Но полностью меня не поймали.

В конце Совет вынес временное решение: моё право личной клятвы остаётся в силе, но до зимнего бала я обязана проходить все занятия с отметкой наблюдения, не использовать пепельный отклик без присутствия куратора и явиться на дополнительную проверку архивного соответствия.

Иными словами, меня не выгнали.

Но посадили под стекло.

Когда заседание закончилось, я вышла в коридор с ощущением, будто победила спор с дверью, которая всё равно осталась закрытой.

Селеста догнала меня у поворота.

— Ты гордишься собой? — спросила она тихо.

Рядом остановились её подруги. Чуть дальше замедлили шаг несколько адептов.

Я повернулась.

— После сегодняшнего? Немного.

Её глаза стали холодными.

— Ты не понимаешь, с чем играешь. Думаешь, серый свет делает тебя особенной? Пепельных убрали из Академии не потому, что боялись правды. Их убрали потому, что они разрушали то, что другие строили поколениями.

— А если построенное держалось на лжи?

— Ложь, которая сохраняет порядок, иногда лучше правды, которая оставляет после себя руины.

Я смотрела на неё и впервые видела не просто соперницу, красивую и высокомерную. Селеста действительно верила в это. В порядок. В право сильных решать, какую правду можно выдержать остальным. В своё место рядом с этим порядком.

— Тогда тебе не нужно бояться меня, — сказала я. — Если ваш порядок честный, мой дар ничего с ним не сделает.

Её лицо на миг стало совсем неподвижным.

— До зимнего бала недолго, Илария. Постарайся не перепутать внимание с признанием. Академия любит новинки, но ещё больше любит смотреть, как они ломаются.

Она ушла.

Я осталась у окна, сжав ленту на запястье.

— Неплохо, — сказала Лиана, появившись рядом. — Она почти призналась, что боится.

— Мне от этого не легче.