Я хотела, чтобы его руки были повсюду на мне. В исповедальне стало душно, жар наших тел и дыхания превратил ее в самые настоящие врата Ада. Один крошечный шаг, и я бы упала и никогда не вернулась.

Это было безумие. Самоубийство в городе, где одно лишь подозрение означало смерть. Но его слова разожгли во мне то, что тлело с тех самых пор, как я впервые увидела его.

— Отпусти меня, — сказала я, проверяя.

Но его хватка на моих запястьях лишь сжалась сильнее, притягивая меня ближе, пока я не почувствовала жар, исходящий от его тела сквозь одежду — вся мягкость исчезла.

— Разве этого ты хочешь на самом деле? Или ты хочешь, чтобы я затянул эти четки еще туже, пока бусины Пресвятой Богородицы не оставят на твоей коже следы, которые ты будешь чувствовать еще несколько дней? Чтобы каждый раз, складывая руки в молитве, ты вспоминала этот момент?

Боже, помоги мне, я хотела этих следов. Хотела, чтобы это воспоминание впечаталось в мою плоть, как клеймо.

— Генрих, — выдохнула я, и на его лице снова что-то мелькнуло. На мгновение его хватка ослабла, и я увидела в нем своего защитника — мужчину, который оберегал девушку, от которой все готовы были избавиться.

Затем это исчезло, сменившись этим прекрасным незнакомцем, носившим лицо Генриха, но двигавшимся с порочностью, которая пробуждала худшую часть меня.

— Произнеси мое имя еще раз, — скомандовал он.

— Генрих, — повторила я, позволяя своей нужде просочиться в этот звук, и он вознаградил меня, распустив один виток четок. Кровь хлынула обратно в кончики пальцев с болезненной сладостью.

— Хорошо, — пробормотал он. — Очень хорошо.

Где-то вдалеке я услышала шаги по булыжной мостовой, голоса, разносившиеся в вечернем воздухе. Город готовился ко сну, угроза слухов и обвинений тяготела над каждым, напряжение висело в воздухе, словно миазмы.

— Кто-то идет, — сказала я.

Генрих прислушался, склонив голову, словно волк, принюхивающийся к ветру. Затем он придвинулся ко мне ближе, и маленькая дверца исповедальни закрылась за его спиной.

— Тогда ты должна быть очень тихой, моя голубка.

Он рванул четки так, что мои руки оказались над головой, прижатые к задней деревянной стенке. Бусины снова впились глубоко, скрежеща по костям.

— Ты просила епитимью за множество своих грехов, так что я дам ее тебе.

Его пальцы скомкали мою юбку, задирая ее выше. Он втиснул колено между моих бедер, раздвигая их, пока скользил по нежной, нетронутой коже на внутренней стороне моего бедра.

— Генрих… — Я едва выдохнула это имя, боясь издать хоть какой-то звук. Это была мольба — но не мольба остановиться.

Моя нога дернулась, когда он нашел место, где еще никогда не бывал ни один мужчина, медленно двигаясь взад-вперед, словно его пальцы очерчивали слова на странице. Я прикусила губу, чтобы подавить стоны, рвущиеся наружу.

— Такая мокрая, да еще и в Доме Божьем. Какое же ты похотливое создание. — Он обвел кругом ту самую точку, от которой я таяла. — Признавайся — ты трогала себя здесь, думая обо мне?

— Да, — выдохнула я, пока он разжигал огонь, грозивший поглотить меня без остатка.

— Умоляй о прощении. Умоляй меня. — Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица.

— Простите меня, святой отец, ибо я согре⁠…

У меня перехватило дыхание, когда он скользнул дальше, протолкнув два пальца внутрь меня так, что жжение внутри сравнялось с болью в запястьях.

— Прочти двадцать «Аве Мария», моя голубка. И тогда ты получишь свое отпущение грехов.

— Радуйся, Мария, благодати полная… — выдохнула я, когда его рот опустился во впадинку на моем горле. Тепло распространилось оттуда, где его губы касались моей кожи, и устремилось вниз, туда, где его пальцы медленно двигались внутри меня. Он протолкнул их так глубоко, что казалось, будто он прикасается к самой моей душе — душе, низведенной до одного лишь отчаянного желания. — Господь с Тобою. — Я едва дышала, а Генрих издал низкий, мрачный смешок.

— Ты чувствуешь его сейчас с собой, моя голубка? Нет, конечно же нет. Его здесь нет. Я здесь. Так пусть твое тело молится мне.

Я никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Это отличалось от того, когда я была одна. Наслаждение пронзило каждую клеточку моего тела, глубокая тень, прошитая горящими углями, пока мои соски болезненно не потерлись о грубую ткань платья, когда все мое тело изогнулось предательской волной, гонясь за тем, что он мне давал.

Я сжалась вокруг проникших в меня пальцев, и он начал двигать большим пальцем более узкими кругами, заставляя мои ноги беспорядочно дергаться. Я ударила ногой по маленькой деревянной дверце, луч света осветил его лицо, и он стал похож на кого-то другого.

Но мне было плевать, кто нас увидит или услышит. Все, что меня волновало — это его взгляд, устремленный на меня, то, как он смотрел на меня, словно я была его святыней, его таинством.

Все слилось воедино, белый свет заплясал перед глазами, когда мое тело содрогнулось. Глаза закрылись, когда ощущения захлестнули меня с головой, наслаждение достигло своего пика, проходя сквозь меня. Он не останавливался, пока не схлынула каждая волна, а моя грудь не перестала тяжело вздыматься.

— Катарина. — Его голос был тихим, совсем рядом. Мои ресницы дрогнули, и я увидела, что он смотрит на меня так, как я помнила. В его взгляде было благоговение, но голод исчез. На мгновение мы были просто мужчиной и женщиной, а не священником и грешницей, не слугой Бога и женщиной, которая его погубила. Я хотела, чтобы эта мягкость продлилась хоть немного дольше.

Я подалась вперед, прижимаясь губами к его губам. Теперь не было никаких колебаний, когда он приоткрыл рот навстречу мне, наши языки встретились в медленном танце. Это была молитва на языке, понятном только нам двоим. И в этот миг он был моим и только моим.

Затем он отстранился, и тень исповедальни заострила черты его лица. Моя юбка упала, когда он вытащил пальцы, оставив меня с пустотой, которой я никогда прежде не ощущала.

Он поднес их ко рту, и я смотрела, как он пробует на вкус поблескивающее доказательство моего греха, оставшееся на них. Голод вернулся в его глаза, вместе с жесткостью, от которой мое сердце болезненно сжалось.

Затем, медленно, он начал разматывать четки с моих запястий. Каждый распущенный виток приносил свою маленькую агонию, когда кровь возвращалась в пережатую плоть. Добравшись до последнего кольца, он опустил мои руки и прижался губами к красным следам, оставленным бусинами.

— Увидимся на нашем уроке завтра, — пробормотал он в мою кожу. — Нам нужно обсудить еще много грехов.

Он отпустил меня, отступая назад в тот самый момент, когда главная дверь церкви со скрипом отворилась. К тому времени, как прихожанка — старая фрау Вебер, судя по звуку шаркающей походки, — добралась до нефа, Генрих уже исчез в ризнице, оставив меня одну в исповедальне с горящими запястьями и бешено бьющимся сердцем.

Я опустила взгляд на следы, оставленные четками — идеальные красные отпечатки каждой бусины, священная геометрия боли, выведенная на моей коже. Они превратятся в синяки, поняла я, помечая меня как ту грешницу, которой я и являлась.

Эта мысль должна была привести меня в ужас. В городе, где люди Епископа ведьм искали любой признак связи с дьяволами, эти следы были равносильны смертному приговору.

Но вместо этого я прижала к ним пальцы, чувствуя, как нежная плоть пульсирует от боли, и улыбнулась.

Огонь внизу живота пылал ярче, чем мой страх, впервые на моей памяти.

¹ Библия короля Якова, Исаия 9:2

Генрих

Фёрнер нудно вещал без умолку.

Епископ созвал всех городских священников в собор, чтобы обсудить недавнюю серию арестов. Одиннадцать женщин, схваченных за одну ночь. Теперь они сидели в цепях в Друденхаусе, ожидая своего праведного допроса.