Она кивнула.

— В Бамберге это теперь обычное дело.

В теплом утреннем свете воспоминания о прошлой ночи быстро таяли. Нет, не воспоминания, а ночной кошмар. С Генрихом все было в порядке. Со мной все было в порядке.

Это было моим наказанием. Я подошла так близко к тому, чтобы переступить черту, но Бог давал мне второй шанс обуздать свое желание. Мне нужно было искупить свою вину. Нужно было помогать другим, чтобы прогнать зияющую пустоту внутри, грозившую поглотить меня целиком.

Маргарета смотрела на меня с чем-то похожим на понимание в глазах.

— Сестра, — начала я. Мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Мне нужно… я подумала, не нужна ли вам сегодня помощь в лазарете.

— В лазарете, — повторила она. — Да. Да, там всегда есть работа. — Она отложила ромашку и вытерла руки о фартук. — Идем со мной.

Мы пересекли двор в молчании. Я была благодарна за это, так как мои мысли слишком спутались для бесед. В голове все еще таились тени, и Генрих… всегда Генрих.

— Ты исчезла прошлой ночью, — заметила Маргарета, когда мы вошли в лазарет.

— Да.

— И теперь ты приходишь ко мне с желанием занять свои руки, быть полезной. — Она подошла к кровати женщины, слегшей с родильной горячкой. — В этом есть мудрость. Когда разум встревожен, тело знает, что делать.

Она протянула мне чистое белье. Я приготовила пиретрум так, как она меня учила. Я многому научилась у матери, но тогда я была всего лишь ребенком. Маргарета стала все чаще брать меня с собой в лазарет после оспы и потихоньку учила тому, что знала сама. Я узнала много нового, но также видела и пробелы в ее знаниях, особенно в том, что касалось женских дел.

Я подумала о своем кошмаре. Подумала о том, что могла учуять, когда болезнь текла в крови глубже обычной лихорадки. Как, возлагая руки на больных, я точно знала, где у них болит и смогу ли я это исцелить.

— Сестра Маргарета, — тихо произнесла я. — Вы когда-нибудь задумывались о том… суждено ли нам знать больше, чем учат монастырские тексты?

Руки старой монахини замерли в тот момент, когда она клала прохладную ткань на лоб больной. На мгновение мне показалось, что я сказала лишнее, раскрыла слишком многое — наш короткий разговор на празднике заставил меня слишком сильно расслабиться. Затем она посмотрела на меня, и выражение ее лица было сложным: оно полнилось грустью и неистовостью одновременно.

— Я о многом задумываюсь, — пробормотала она. — Я задаюсь вопросом, почему женщины должны приходить в лазарет только тогда, когда уже заболели, вместо того чтобы учиться ухаживать за собой. Я задаюсь вопросом, почему библиотека Епископа заперта для нас, если познание Бога должно принадлежать всем его детям. — Она выжала еще одну тряпку точными, выверенными движениями. — Я задаюсь вопросом, почему… женщин сжигают за то, что они обладают теми же знаниями о травах, которые я применяю здесь, за этими стенами, с благословения Церкви.

У меня перехватило дыхание.

— Нет, о последнем я не задумываюсь, — продолжила Маргарета едва слышным шепотом. — Я знаю почему. Разница в том, что я покорна. Я спрашиваю разрешения и работаю по их правилам, и поэтому они называют меня святой, а не еретичкой. — Она двигалась с мягкостью, противоречащей стали в ее словах. — Некоторые… не спрашивают разрешения. Некоторые знают, что знания — это их право, а не чей-то дар. И поэтому их убивают.

Она выпрямилась, встречаясь со мной взглядом.

— Вам когда-нибудь бывает страшно? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его остановить.

Она обвела взглядом комнату, заполненную больными и забытыми жителями Бамберга, теми, кому просто больше некуда было идти.

— Разум и души женщин я любила больше, чем боялась мужских костров. — Она тяжело вздохнула.

— А теперь, — сказала она громче, снова став энергичной, — мне нужна ивовая кора от лихорадки, а фрау Хеллер в углу нужно сменить повязку. Справишься, или мне показать тебе?

— Я справлюсь, — ответила я, и поняла, что говорю искренне.

Катарина

В часовне было прохладно после спертой жары лазарета. Я проскользнула через боковую дверь и обнаружила Генриха уже в приходском доме, расставляющим книги на маленьком столике, за которым проходили наши уроки. Солнечный свет падал сквозь витражи, раскрашивая его осколками цвета — золото на спине, багрянец вдоль линии челюсти.

Он выглядел нормально, был совершенно самим собой. Та же легкая морщинка между бровями, когда он сосредотачивался, та же осторожность, с которой он переворачивал страницы своих драгоценных книг.

Я ждала, что почувствую что-то неладное.

Но ничего не происходило, и от этого почему-то было только хуже.

— Катарина. — Он поднял взгляд и улыбнулся. — Хорошо. Я подумал, что сегодня мы могли бы поработать над чем-то новым. Возможно, Исаия, о тех, кто ходил во тьме?

— Конечно, — сказала я, садясь напротив него. — «Сидящим в стране и тени смертной воссиял свет» ¹.

— Именно так. — Он открыл книгу и нашел нужный отрывок. Его руки были спокойны. Из-под ногтей не клубился дым, в венах не пульсировали тени. Я смотрела, как его пальцы скользят по тексту, и вспоминала — старалась не вспоминать, — какими они ощущались на моем лице.

Это был сон. Всего лишь сон.

— Populus qui ambulabat in tenebris, — начал он и сделал паузу. — Тебя что-то тревожит.

Я резко оторвала взгляд от его рук, где до этого рассматривала вены под кожей.

— Простите, святой отец. Я слушаю.

— Ты смотришь на меня так, будто у меня выросли рога. — Его тон был легким, дразнящим, но глаза с беспокойством изучали мои. — Что-то не так?

Да. Нет. Я не знаю.

— Нет, все в порядке, — пробормотала я, что было не совсем ложью. С ним все было в порядке. Это меня преследовали призраки.

Если бы нечто забрало его, разве я бы не узнала? Разве не почувствовала бы?

Генрих мягко закрыл книгу, откладывая ее в сторону.

— Если тебя что-то гнетет, ты знаешь, что можешь рассказать мне. На исповеди, если предпочитаешь формальность. Все, что тебе нужно. — Он указал рукой в сторону часовни. — Я здесь, чтобы помочь нести твое бремя, Катарина. Для этого я и нужен. Не бойся использовать меня.

От его последних слов по моей шее разлился жар, отчего вина лишь сильнее сдавила сердце.

Это был Генрих, мой священник, мой пастырь. В его голосе не было ничего, кроме доброты, и все же мои мысли по-прежнему устремлялись к желанию. Мысли, которые — озвучь я их вслух — прокляли бы меня так же верно, как и мои поступки в колодезном домике.

— Да, — услышала я собственный голос. — Я бы хотела исповедаться.

Мы встали одновременно. Он придержал маленькую дверцу кабинки, чтобы я вошла первой — с ним всегда были эти мелкие любезности, жесты, благодаря которым я чувствовала заботу. Я опустилась на колени в полумраке и услышала, как он устраивается по ту сторону решетки. Достаточно близко, чтобы я могла слышать его дыхание. Достаточно далеко, чтобы я не могла видеть его лицо.

Возможно, так было легче.

— Прости меня, святой отец, ибо я согрешила. — Слова слетели с губ автоматически после стольких лет практики. — Прошла одна неделя с моей последней исповеди.

— Продолжай, дитя.

Дитя. Он всегда так называл меня во время исповеди, и я ненавидела это. Ненавидела, когда меня низводили до чего-то маленького и невинного, в то время как я чувствовала себя совершенно иначе.

— Я… борюсь с желанием, — осторожно начала я. Дерево под коленями было жестким. Я сосредоточилась на этом легком дискомфорте, используя его как якорь. — Не только с греховным желанием, хотя есть и оно. Но я желаю… — Чего я желала? Жить в мире, который не ждет одного моего неверного шага, чтобы уничтожить меня? Помогать нуждающимся так, чтобы все вокруг не оборачивалось против меня? — Я желаю… — я запнулась, но затем заставила себя продолжить. — Я желаю того, на что не имею права.