© Тамоников А. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Июльское марево стелилось над выжженной степью, превращая горизонт в дрожащее стекло. Пыль, поднятая гусеницами, висела в воздухе серым саваном и не спешила опускаться на истерзанную войной землю. Танковый полк был брошен вперед в самый напряженный момент развернувшейся битвы. Только вперед, всей массой металла и огня – на прорыв, нанести стремительный удар, разгромить атакующие порядки гитлеровцев, остановить стальную лавину. Только такими вот контратакующими ударами, маневрированием можно было задержать наступление фашистов, дать советским частям возможность закрепиться на новых рубежах обороны. Командиры в открытых люках танков всматривались в белесую даль. Казалось, кроме купола раскаленного неба да бескрайнего ковыля нет ничего более. И это «ничего» было обманчивым.

Первые снаряды обрушились внезапно – без предупреждающего гула авиационных моторов, без лязга гусениц встречных танков. Словно сама земля взорвалась яростным огнем. Справа, из ложбины, из густого перелеска, брызнули огненные языки залпов. Это была засада. Враг успел заметить передвижение советской танковой части и перебросил в полосу атаки советских танков орудия, установив их на прямую наводку, на подразделение танков. Одна, другая, третья «бетушка» вспыхнули как факелы. Вот «тридцатьчетверка» закрутилась на месте с перебитой гусеницей. И тут же в бок машины ударил вражеский снаряд. Еще два танка замерли с неестественно задранными стволами.

Командир танкового полка, брошенного в бой буквально с марша без предварительной разведки, предвидел возможность вражеской засады – подразделения полка отреагировали сразу, начав действовать так, как подсказывала тактика боя. Полк, как живой организм, почувствовавший рану, ответил мгновенно. «Тридцатьчетверки» и тяжелые КВ[1] открыли огонь по вскрывшимся целям, а скоростные БТ[2], уходя из-под огня, бросились на фланги. Их главным оружием была не броня, а скорость. Теперь они летели по степи, описывая широкую, гибельную для артиллеристов дугу. Пыль за ними вставала коричневой стеной, скрывая их истинное число и направление. Немецкие наводчики пытались перенести огонь, но попасть в мелькающие тени было почти невозможно. Снаряды рвались сзади, спереди, вздымая фонтаны земли, но быстрые танки уже выходили во фланг немецким позициям.

А в центре, приняв на себя весь шквал первого удара, поднимаясь сквозь дым и разрывы, шли Т-34. Они не уклонялись, идя на максимальной скорости прямо в лоб. Их дизели, работая на пределе, выли басовито и яростно. Вражеские снаряды били в их наклонную броню – один оставлял глубокий шрам и рикошетил в небо, другой вязнул, пробивая, но не убивая. Экипажи, оглушенные ударами снарядов, вели машины дальше. Это была страшная картина: стальные чудовища, объятые дымом, а некоторые и пламенем, неудержимо шли сквозь стену огня.

Легкие БТ сделали свое дело. Завершив маневр, они с флангов выскочили на позиции немецких артиллеристов, расстреливая врага из пушек и пулеметов почти в упор. Они стреляли по орудиям, по бегущим и суетящимся фигуркам в серо-зеленом. Под гусеницами танков хрустнули ящики со снарядами, заскрежетал металл противотанковых пушек. Все было кончено – основная группа Т-34 и КВ навалилась на немецкие позиции, наскоро оборудованные позиции с фронта. Это было уже не сражение, а полное и беспощадное уничтожение врага. Тяжелые машины на полном ходу врезались в орудия, переламывая станины, сминая щиты, втаптывая в землю все, что было под гусеницами. Стволы «тридцатьчетверок», еще дымящиеся, опускались и в упор, почти без промаха, отправляли снаряд за снарядом в ближайшие тягачи, грузовики с боеприпасами, в уцелевшие вражеские танки, пытавшиеся задом покинуть разрушенные позиции. Гул моторов, лязг металла, разрывы, треск пулеметов – все слилось в единый рев и грохот боя.

Засада была уничтожена. На месте стремительного боя осталось лишь месиво из искореженного металла, дымящихся обломков и черных воронок на выжженной земле. Полк хотя и понес значительные потери, снова ринулся вперед. Приказ есть приказ, и танки понеслись вперед, в зыбкое марево горизонта, оставляя за спиной дымный след и гул, еще долго стоявший в июльском воздухе. Полковник Иноземцев остановил свою машину, выбрался из люка и спрыгнул на пожелтевшую сухую траву. Он поспешил на правый фланг, туда, где оставшиеся в живых танкисты вытаскивали из подбитых «тридцатьчетверок» своих раненых и убитых товарищей. Иноземцев спешил к новеньким танкам, которые только вчера сошли с железнодорожных платформ уральских эшелонов, а теперь уже дымились на поле боя.

В эти тревожные дни совещания у Сталина проходили деловито и без нервного напряжения. Сегодня на совещание был снова приглашен генерал-полковник авиации Голованов, который с мая 1942 года командовал советской дальней авиацией и пользовался особой симпатией и доверием Сталина. Берия давно присматривался к этому человеку, который за годы войны поднялся очень высоко в чинах и звании. Не то чтобы Лаврентий Павлович завидовал этому человеку. Просто в силу своей должности и по своим убеждениям он всегда пытался здраво оценивать тех людей, которые появлялись рядом со Сталиным и начинали пользоваться его доверием. Одна ошибка вождя в оценке личности военачальника – и последствия могут оказаться очень серьезными для страны.

Так было с Исааком Моисеевичем Зальцманом, который, будучи директором завода, за тридцать три дня умудрился начать выпуск танков Т-43 на Урале после оперативной переброски туда танковых заводов с европейской части СССР. Сталин настолько доверился этому энергичному человеку, что в июле этого года назначил его наркомом танковой промышленности. А теперь вот еще Голованов.

Александр Евгеньевич Голованов встретил войну в должности командира 212-го полка дальнебомбардировочной авиации. Летом и осенью 1941 года полк выполнил ряд ночных боевых вылетов для бомбардировки важных военных и промышленных объектов на территории Германии. Но тогда же, в августе 1941 года, Голованов был назначен командиром 81-й авиационной дивизии дальнего действия, сменив освобожденного за отсутствие «необходимых командных навыков и опыта в организаторской работе» прежнего командира – известного советского летчика Михаила Васильевича Водопьянова. Следом Голованову было присвоено звание полковника, а в октябре того же тяжелого года – и звание генерал-майора авиации. Сталин лично следил за результатами работы дивизии Голованова. В августе-сентябре дивизия бомбила глубокие немецкие тылы: Берлин, Кенигсберг, Данциг.

Уже в декабре 1941 года постановлением Государственного комитета обороны Голованов был назначен командиром 3-й авиационной дивизии дальнего действия Ставки верховного главнокомандования. А в феврале следующего года Голованов стал командующим авиацией дальнего действия (АДД) Ставки верховного главнокомандования. А с мая текущего года Голованов уже генерал-лейтенант авиации. Александр Евгеньевич Голованов в числе немногих имел право свободного доступа к Сталину, который называл его по имени в знак своего особого доверия. Таких людей, как Голованов, Зальцман, Берия из поля зрения не выпускал никогда.

Несмотря на то что в кабинете присутствовал и начальник генерального штаба Василевский, только что назначенный на эту должность вместо Шапошникова, Сталин сам говорил о положении наших войск на фронтах, особенно уделяя внимание южному направлению. Неторопливо, даже как-то задумчиво Сталин говорил о том, что к середине лета 1942 года немецкие войска продолжали наступление вдоль западного берега Дона и стремились во что бы то ни стало выйти в большую излучину реки. Советские войска отступали к естественным рубежам, на которых они могли закрепиться. Нависла угроза над городами: Валуйки, Россошь, Богучар, Кантемировка, Миллерово. Перед фашистами открывалась восточная дорога – на Сталинград и южная – на Кавказ.