— Прекрасно. Прибегнем к итальянскому способу. И он порою удается; но он требует терпения и неподвижности, которых быть может у вас не окажется.

— Если требуется только неподвижность и терпение, то я поручусь за себя.

— Способны ли вы просидеть тридцать дней в самом неудобном положении?

— Да.

— Причем нос будет пришит в левой руке?

— Да

— В таком случае, я вырежу из руки трехугольный кусок от пятнадцати до шестнадцати сантиметров в длину, от десяти до одиннадцати в ширину и...

— Вы это вырежете у меня из руки?

— Конечно.

— Но это ужасно, доктор! Содрать с меня, с живого кожу! резать на ремни кожу живого человека! Это варварство, это средневековщина, это достойно Шейлока, венецианского жида.

— Рана на руке пустяки. Трудность в том, что вас пришьют в самому себе на месяц.

— Я боюсь единственно скальпеля. Кто чувствовал, как холодное железо входит в живое тело, тот в другой раз, милый мой доктор, этого не захочет.

— В таком случае, мне у вас делать нечего, и вы останетесь на век без носа.

Этот своего рода приговор поверг бедного нотариуса в великий ужас. Он стал рвать свои прекрасные белокурые волосы и как бешенный заметался по комнате.

— Изуродован! — с плачем проговорил он, — на век изуродован! И нет никакого средства! Если-бы было какое-нибудь лекарство, какое-нибудь таинственное снадобье, способное возвратить утраченный нос, я заплатил бы за него на вес золота! Я послал бы за ним на край света! Я, если-б то непременно потребовалось, снарядил бы за ним корабль... Но ничего нет! К чему мне мое богатство? Что значит быть знаменитым доктором, когда все ваше искусство и все мои пожертвования оканчиваются глупым ничем? Богатство, наука — пустые слова!

Г. Бернье вставлял от времени до времени словцо и с невозмутимым спокойствием повторял:

— Позвольте мне вырезать кусочек из руки, и я вам приделаю нос.

Одно мгновение г. Л'Амбер, казалось, решился. Он снял фрак и отвернул рукав рубашки. Но когда он увидел открытый футляр, и полированная сталь тридцати орудий пытки блеснула перед его глазами, то он побледнел, ослабел и упал, как в обмороке, в кресло. Несколько капель уксуса возвратили ему чувство, но не решимость.

— Нет, нечего и думать об этом, — сказал он, поправляя платье. — Наше поколение обладает всевозможной храбростью, но оно бессильно перед болью. В этом виноваты наши родители, взрастившие нас в хлопчатой бумаге.

Спустя несколько секунд, этот молодой человек, воспитанный в религиозных принципах, стал осуждать Прощение.

— Говоря правду, — вскричал он, — наш мир порядочное безобразие, и я поздравляю с ним Создателя! У меня двести тысяч ливров дохода, а я буду также курнос, как Адамова голова, между тем, как мой швейцар, у которого нет и десяти экю за душой, будет ходить с носом Аполлона Бельведерского. Мудрость предвидит множество вещей, но она и не подозревала, что турка отрубит мне нос за то, что я раскланялся с девицей Викториной Томпэн! Во Франции найдется до трех миллионов голышей, которые сами не стоят десяти су, а я ни у одного из них не могу купить носа на вес золота... Но, в самом деле, почему бы не купить?

У него лицо засветилось надеждой, и он более мягким тоном продолжал:

— Мой дядя-старик в Пуатье, во время последней болезни, приказал перелить себе в среднюю головную вену сто граммов бретонской крови! верный слуга согласился на этот опыт. Моя красавица-тетка в то время, как она была еще красива, приказала вырвать передний зуб у своей самой красивой горничной, чтобы вставить его вместо того, который выпал. Он отлично принялся, и все стоило не более трех луидоров. Доктор, вы сказали, что не будь этой подлой кошки, вы пришили бы мне еще горячий кончик носа. Говорили вы это, или нет?

— Без сомнения, и повторяю и теперь...

— Прекрасно. И так, если я куплю нос у какого-нибудь бедняка, то вы, стало быть, можете прищепить его посреди моего лица?

— Конечно, я мог-бы...

— Отлично!

— Но я этого не сделаю, и никто из моих собратьев не решится на это.

— Но, скажите пожалуйста, почему-же?

— Потому что уродовать здорового человека — преступление, если бы даже пациент и согласился на то с голоду.

— Говоря правду, доктор, вы путаете все мои понятия на счет справедливости. За сотню луидоров я поставил вместо себя в солдаты эльзасца темно-рыжей масти. У моего заместителя (а он то уж был мой) 30 апреля 1849 г. оторвало голову ядром. Это ядро неоспоримо было предназначено судьбою мне, а потому я могу сказать, что эльзасец продал мне свою голову и всего себя за сто, ну может быт за сто сорок луидоров. Государство не только допустило, но и утвердило эту сделку, вы против нее тоже ничего не скажете, быть может вы и сами купили за ту-же цену целого человека, который будет убит вместо вас. А когда я предлагаю дать вдвое больше первому встречному только за кончик носа, то вы начинаете вопить.

Доктор несколько помолчал, обдумывая логический ответ. Но не найдя ничего подходящего, сказал метру Л'Амбер.

— Если совесть и возбраняет мне уродовать человека в вашу пользу, то кажется я мог-бы, не впадая в преступление, позаимствовать из руки бедняка несколько квадратных сантиметров кожи, в которых вы нуждаетесь.

— О, доктор! Берите их откуда хотите, только уничтожьте последствия этого глупого приключения! Отыщем поскорее добровольца, и да здравствует итальянская метода!

— Я вас еще раз предупреждаю, что вам целый месяц придется промучиться.

— Ну, что это значит? А через месяц я опять попаду в Оперное фойе.

— Прекрасно. Есть ли у вас подходящий человек? Швейцар, например, о котором вы сейчас говорили.

— Отлично! Его можно купить с женой и детьми за сто экю. Когда прежний мой швейцар, Барберо, ушел, чтоб жить на покое на свои доходы, то один из клиентов рекомендовал мне этого, который буквально умирал с голоду.

Г. Л'Амбер позвонил камердинера и приказал позвать Сэнхе, нового швейцара.

Тот прибежал и вскрикнул от ужаса, увидев лицо своего барина.

То был настоящий тип парижского бедняка, самого бедного изо всех существующих: маленький человек тридцати пяти лет, которому вы дали бы шестьдесят, до того он был сух, желт и хил.

Г. Бернье осмотрел все его сочленения и отослал обратно в его каморку.

— Кожа этого человека никуда не годна, — сказал доктор. — Вспомните, что садовники берут черенки для прививки с самых здоровых и крепких деревьев. Выберите молодца поплотнее между вашими слугами; такие у вас, конечно найдутся.

— Да; но столкуйте с ними. Мои слуги все господа. У них есть капитал, разные ценные бумаги; они играют на повышение и понижение, как все слуги в порядочных домах. Между ними не найдется ни одного, который пожелал бы приобресть ценой своей крови металл, который так легко выигрывается на бирже.

— Но быть может найдется такой, что из преданности...

— Поищите у них преданности! Вы шутите, доктор! У наших отцов были преданные слуги, а у нас просто скверные лакеи, и в сущности мы, быть может, в барышах. Наших отцов слуги любили, и они считали своей обязанностью платить им той же нежною ценой. Они сносили их недостатки, ходили за ними во время болезни, кормили их в старости; чистейшее несчастие! Я же плачу людям за службу, а если они служат дурно, то мне нечего раздумывать от чего это происходит: от лени, старости или болезни, — я их просто прогоняю.

— Стало быть, у вас не найдется подходящего человека. Нет ли у вас кого-нибудь в виду?

— У меня? Никого. Но тут годен всякий; первый встречный, посыльный с угла, продавец воды, что сейчас кричит на улице.

Он вынул из кармана очки, слегка отодвинул занавес, взглянул на улицу Бон, и сказал доктору:

— Вот недурной малый. Будьте добры, позовите его, потому что я не смею показаться с таким лицом на улицу.

Г. Бернье открыл окно в ту минуту, когда намеченная жертва орала во все горло:

— Воды!.. воды!.. воды!

— Эй, малый, — закричал доктор, — бросьте-ка бочонок и войдите сюда с улицы Вернель. Тут можно заработать деньги.