Быть может, с годами все это изменилось, потому что приключения метра Л'Амбера случились не на прошлой неделе. Но по причинам самого высокого благоприличия, я не смею с точностью обозначить, в котором именно году этот член судебного ведомства переменил свой орлиный нос на прямой. Вот почему я, по примеру баснописцев, и сказал глухо в то время. Удовольствуйтесь тем, что действие происходило, в летописях мира, между сожжением греками Трои и сожжением летнего пекинского дворца английскими войсками, между этими двумя достопамятными событиями европейской цивилизации.
Один из современников и клиентов метра Л'Амбера, маркиз д'Омбрамвиль, как-то сказал в английском кафе:
— Нас отличает от людской толпы фанатизм к танцам. Чернь сходит с ума от музыки. Она хлопает в операх Россини, Доницетти и Обера; по-видимому, миллион нот, приготовленных на манер салата, заключает в себе нечто весьма приятное для ушей этих людей. Они доходят до того, что сами поют грубыми, разбитыми голосами, и полиция дозволяет им собираться в некоторых амфитеатрах и коверкать арии. Да благо им будет! Что до меня, то я опер не слушаю, я их смотрю: я прихожу к дивертисменту, а по окончании убегаю. Моя почтенная прабабка рассказывала мне, что все знатные дамы в её время ездили в оперу единственно ради балета. Они всячески покровительствовали танцорам. Теперь наш черед; теперь мы покровительствуем танцовщицам, и стыд тому, кто об этом дурного мнения!
Маленькая герцогиня де-Биэтри, молодая, хорошенькая и брошенная мужем, имела слабость упрекать его за то, что он увлекается оперными обычаями.
— И не стыдно вам, — говорила она ему, — бросать меня одну в ложе со всеми вашими друзьями, а самому бегать неизвестно куда.
— Когда желаешь быть посланником, необходимо заняться политикой, — отвечал он.
— Положим, что так; но думаю, что в Париже для этого нашлись бы школы получше.
— Отнюдь нет. Поверьте, милое дитя мое, что балет и политика — близнецы. Желать нравиться, пленять публику, не спускать глаз с капельмейстера, строить лицо, менять каждую секунду цвет и платья, прыгать слева направо и справа налево, быстро поворачиваться, уметь при этом удержаться на ногах, улыбаться со слезами на глазах, — да разве это не краткая программа и балета, и политики?
Герцогиня улыбнулась, простила мужа и завела любовника.
Важные господа, как герцог де-Биэтри, государственные люди, как барон Ф., миллионеры, как маленький Шт., и простые нотариусы, как герой нашего рассказа, толкутся все вместе в танцевальном фойе и за кулисами. Они все равны перед неведением и наивностью восьмидесяти невинных дев, составляющих кордебалет. Их называют абонентами, им даром улыбаются, с ними болтают в уголках, от них принимают конфекты и даже брильянты, как знаки простой вежливости, ни к чему не обязывающей тех, кто принимает. В свете напрасно думают, будто опера рынок легких удовольствий и школа распущенности. Там больше добродетельных чем в любом парижском театре, а почему? потому что там добродетель ценится дороже чем где бы то ни было.
Разве не интересно изучать вблизи этих молодых девушек, которые почти все весьма низменного происхождения, и в короткое время взлетели довольно высоко благодаря таланту или красоте? Большинство из них девочки от четырнадцати до шестнадцати лет; они взросли на сухом хлебе и зеленых яблоках где-нибудь на чердаке у швеи, или в коморке швейцара; они приходят в театр в холстинковых платьях и стоптанных башмаках, и спешат переодеться украдкой. Через четверть часа, они сходят в фоне сияющие, блестящие, в шелке, газе и цветах, все на казенный счет, — великолепнее фей, ангелов и гурий наших мечтаний. Министры и князья целуют у них ручки и пачкают свои фраки о белила их обнаженных рук. Им поют на ухо старые и новые мадригалы, которые они порою понимают. У некоторых есть природный ум, и они очень мило болтают; таких просто разрывают на части. Звонок сзывает фей на сцену; толпа абонентов преследует их, их задерживают, с ними торгуются перед выходом на сцену. Доблестный абонент не страшится, что на него упадет декорация, что его обольет ламповым маслом; он не боится самых разнообразных миазмов, только бы услышать, как слегка охрипший голосов прошепчет эти милые слова:
— Господи! Как у меня ноги-то ломит.
Занавес поднимается, и восемьдесят цариц на-час весело резвятся перед биноклями воспламененной публики. И всякая из них знает или догадывается, что у неё в театре два, три, десять поклонников, известных и неизвестных. Что за праздник для них, пока не опустится занавес! Они красивы и нарядны, на них любуются, ими восхищаются, и им нечего бояться ни критики, ни свистов.
Бьет полночь; все изменяется, как в волшебных сказках. Замарашка с матерью или сестрой взбирается на дешевые вершины Батиньоля или Монмартра. Бедняжка! она чуть-чуть прихрамывает, и пачкает грязью серые чулки. Добрая и мудрая мать семейства, которой вся надежда в милой дочке, по дороге, в сотый раз, повторяет ей уроки мудрости:
— Иди в жизни прямой дорогой, о дочь моя! и не спотыкайся; но если такое несчастье уж суждено тебе судьбой, то упади на кровать из розового дерева.
Таким советам опытности следуют не всегда. Порой заговаривает сердечко: танцовщицы выходят замуж за танцоров. Случалось, что молодые девушки, хорошенькие как Венера Анадиомена, скопляли на сто тысяч франков драгоценных вещей, и шли к алтарю с чиновником, получающим две тысячи франков в год. Другие-же предоставляют случаю заботу о своей будущности, и приводят свою семью в отчаяние. Одна ждет 10-го апреля, чтоб распорядиться своим сердцем, потому что обещала самой себе быть умницей пока ей не минет семнадцать лет. Другая найдет покровителя по вкусу, но не смеет ему сказать об этом: она опасается мести какого-нибудь референдария, который обещал убить ее и наложить на себя руки, в случае если она полюбит другого. Он, конечно, шутил, но в этом мирке слова принимаются в серьез. Как они все наивны и несведущи! Подслушали, как две девицы шестнадцати лет спорили о благородстве своего происхождения и знатности своих семейств.
— Что она только говорит! — сказала девица повыше. — У её мамаши серьги серебряные, а у моего отца — золотые.
Метр Альфред Л'Амбер, после долгого перепархиванья от брюнетки к блондинке, наконец влюбился в хорошенькую брюнетку с голубыми глазами. M-lle Викторина Томпэн вела себя благоразумно, как все в балете, до тех пор, когда начинают вести себя иначе. Притом она была хорошо воспитана, и не могла принять окончательного решения, не спросясь родителей. Уже более полугода за ней сильно ухаживали красивый нотариус и Айваз-Бей, толстый турка, двадцати пяти лет, которого прозвали Спокойным. И тот, и другой вели серьезные речи, где говорилось о её будущности. Почтенная г-жа Томпэн советовала дочери держаться середины, пока один из двух соперников не решится поговорит с нею о деле. Турка был добрый, честный малый, степенный и робкий. Но он заговорил первый, и его выслушали.
Вскоре все узнали об этом маленьком событии за исключением метра Л'Амбера, который ездил в Пуату хоронить дядю. Когда он воротился в Оперу, у девицы Викторины Томпэн были уже брильянтовый браслет и брильянтовые сережки, а брильянтовое сердечко висело у неё на шее точно люстра. Нотариус был близорук; кажется, я с самого начала упомянул об этом. Он ничего не видел из того, что должен бы видеть; даже того, что его встретили лукавыми улыбками. Он вертелся, болтал и блестел, как всегда, с нетерпением ожидая конца балета и разъезда. Его расчёты были окончены: благодаря превосходному дядюшке в Пуату, умершему как раз вовремя, будущность m-lle Викторины была обеспечена.
Так называемый Оперный пассаж в Париже представляет сеть узких и широких, светлых и темных, находящихся на различных уровнях галерей, которые расположены между бульваром, улицей Лепелетье, улицей Дрюо и улицей Россини. Длинный проход, почти весь открытый, тянется от улицы Дрюо до улицы Лепелетье, перпендикулярно к галереям Барометра и Часов. В самой низкой его части, в двух шагах от улицы Дрюо, на него выходит потайная дверь из театра, ночной вход для артистов. Три раза в неделю, поток в триста, четыреста особ с шумом проносится перед очами достойного папа Монжа, швейцара этого рая. Машинисты, фигуранты, маршезы, хористы, танцовщики и танцовщицы, теноры и сопрано, авторы, композиторы, чиновники, абоненты несутся толпой. Одни спускаются к улице Дрюо, другие всходят по лестнице, которая при помощи открытой галереи выводит на улицу Лепелетье.
