— Романье! я говорю, как Романье, как овернец?
— Сами изволите знать. Вот уж целую неделю.
— Нет, шорт вожьми! я не жнал.
Сэнже поднял глаза к небу. Он подумал, что хозяин сошел с ума. Но за исключением выговора г. Л'Амбер обладал всеми своими способностями. Он переспросил всех слуг по очередно, и убедился в своем несчастии.
— А, проклятый водовож! — вскричал он, — наверно, он опять наглупил! Отышвать его! Или нет, я шам рашправлюшь ш ним.
Он бросился пешком к своему пенсионеру, взобрался на пятый этаж, долго стучал, пока разбудил того, разбесился и в отчаянии выломал дверь.
— Гошподин Л'Амбер! — вскричал Романье.
— Шортов обернец! — отвечал нотариус.
— Шорт вожьми!
— Шорт вожьми!
И они вдвоем принялись коверкать французский язык. Они проспорили с четверть часа, городя чепуху и ничего не разъяснив. Один плакался, как жертва; другой красноречиво защищал свою невинность.
— Подожди меня ждешь, — в заключение сказал г. Л'Амбер. — Гошподин Бернье, доктор, шегодня же мне шкажет, что ты наделал.
Он разбудил г. Бернье и рассказал ему с известным читателю произношением, как провел вечер. Доктор рассмеялся и сказал:
— Вот много шуму из пустяков. Романье не виноват; сердитесь на самого себя. Вы стояли с открытой головой в сенях итальянской оперы; отсюда вся беда. Вы схватили насморк, и стали говорить в нос, или другими словами, как овернец. Это ясно. Ступайте домой, подышите аконитом, держите ноги в тепле, окутайте голову, и остерегайтесь насморка, — теперь вы знаете чем дело пахнет.
Несчастный пошел домой, ругаясь как извозчик.
— Штало быть, — вслух рассуждал он, — вше мои предошторожношти ни к чему. Школько бы я ни кормил и не шледил за этим шортовым водовожом, он мне вшегда будет штроить гадошти, а вше оштанется не виноват; зачем же вше эти траты? Нет, я отниму у него пеншию!
Сказано, сделано. На следующий день, когда бедный Романье, еще не придя в себя, явился за деньгами, Сэнже вытолкал его за дверь, объявив, что он больше ничего не получит. Он философски вздернул плечами, как человек, который не читав Горация, практически придерживается правила Nil admirari. Сэнже был его доброжелатель испросил, что он теперь намерен делать. Он отвечал, что поищет работы. Притом, невольная лень ему надоела.
Г. Л'Амбер вылечился от насморка и был рад, что вычеркнул из бюджета расход на Романье. Никакая случайность не нарушала его счастья. Он помирился с маркизом де-Вилльмореном и со всеми своими знатными клиентами, которых несколько скандализировал. Не зная забот, он мог предаться нежной склонности, влекшей его к приданому девицы Стеймбур. Счастливец Л'Амбер! Он настежь отворил двери своего сердца и обнаружил чистые и законные чувства, которыми оно было преисполнено. Красивая и ученая девица по-английски подала ему руку и сказала:
— Дело кончено. Родители мои согласны со мною; я вам дам инструкцию на счет свадебной корзинки. Постараемся поскорей устроить формальности, чтобы отправиться в Италию еще до конца зимы.
Амур ссудил его своими крыльями. Он не торгуясь купил свадебную корзинку, предоставил комнату будущей супруги в распоряжение обойщиков, заказал новую карету, купил двух рыжих редкой красоты лошадей и поторопился оглашением. Прощальный обед, которым он угостил друзей, занесен в летописи Cafe Anglais. Он простился с любовницами, и они с должным волнением поучили от него браслеты.
Пригласительные билеты извещали, что венчание будет происходить 3-го марта, в церкви св. Фомы Аквинского, ровно в час. Нечего говорить, что оно было назначено перед главным алтарем, со всей обстановкой перворазрядных свадеб.
* * *
3-го марта, в восемь часов утра, г. Л'Амбер проснулся сам, улыбнулся первым лучам прекрасного дня, достал из-под подушки платок и поднес в носу, дабы освежить мысли. Но носа на месте не оказалось, и батистовый платок встретил пустое пространство.
В один прыжок нотариус очутился перед зеркалом. О, ужас и проклятие! (как говорится в романах старой школы). Он увидел тоже безобразие, что при возвращении из Партенэ. Он подбежал в постели, перерыл простыни и одеяла, осмотрел проход у кровати, ощупал тюфяки, осмотрел соседнюю мебель, перевернул всю комнату вверх дном, и все это в течение двух минут.
Ничего, ничего, ничего!
Он ухватился за сонетку и повис на ней, он звал слуг на поиски, он божился, что выгонит их всех, как собак, если нос не найдется. Бесполезная угроза!
Два часа прошли в суетне, беспорядке и гаме. Между тем Стеймбур-отец уже одел синий с золотыми пуговицами фрак; г-жа Стеймбур, в блестящем туалете, приглядывала за двумя горничными и тремя портнихами, которые бегали взад и вперед и вертелись около прекрасной Ирмы. Белотелая невеста, обсыпанная пудрой, как рыба перед жареньем, топала ногами и бранила всех с удивительным беспристрастием. И мер десятого участка, обвязанный шарфом, прохаживался по большой пустой зале, приготавливая речь. И привилегированные нищие при церкви св. Фомы Аквинского гнали двух, трех проходимцев, явившихся неизвестно откуда, чтоб поживиться на их счет богатой милостыню. И г. Анри Стеймбур уже с полчаса жевал сигару в курительной комнате отца, удивляясь, почему Альфреда до сих пор нет.
Он потерял терпение, бросился в нему и нашел своего будущего зятя в слезах и отчаянье. Что он мог сказать, чтоб утешить его в таком горе! Он долго, поминая чёрта, вертелся около него. Он дважды выслушал рассказ о роковом происшествии, и уснастил беседу несколькими философскими сентенциями.
А проклятый хирург все не являлся! Ему послали сказать, что крайне нужно; посылали к нему на дом, в госпиталь, повсюду. Наконец он приехал и с первого раза понял, что Романье умер.
— Я так и думал, — вдвое заливаясь слезами, сказал нотариус. — Подлое животное!
Такова была надгробная речь над бедным овернцем.
— Что-ж, теперь, доктор, мы станем делать?
— Можно отыскать нового Романье и возобновить опыт; но вы испытали неудобства этой системы, и я советую вам обратиться к индийскому способу.
— Вырезать из лба? Никогда! Уж лучше серебряный нос.
— Что-ж., теперь делают очень изящные носы, — сказал доктор.
— Требуется узнать, согласится ли mademoiselle Ирна Отеймбур выйти замуж за инвалида с серебряным носом? Анри, мой добрейший! как вы думаете?
Анри Стеймбур покачал головой и промолчал. Он отправился сообщить новость семье и узнать решение сестры. Эта прелестная девушка исполнилась героизма, узнав о несчастии с женихом.
— Неужели вы думаете, — вскричала она, — что я выхожу за него из-за лица? В таком случае, я вышла бы за кузена Родриго, секретаря у принятия прошений: Родриго беднее, но куда красивее его! Я отдала руку г. Л'Амберу потому что он любезен, занимает хорошее положение в свете; потому что его характер, его дом, его лошади, его ум, его портной, — словом все в нем мне нравится и приводит меня в восторг. Притом, подвенечное платье на мне, и если свадьба не состоится, то это повредит моей репутации. Бежим к нему, матушка; я выйду за него, какой он ни есть.
Но когда она стала перед изуродованным, то её энтузиазм не выдержал. Она упала в обморок; ее насильно привели в чувство, и она залилась слезами. Посреди рыданий, она вскрикнула, казалось, из глубины души:
— О, Родриго! как я была несправедлива к вам.
Г. Л'Амбер остался холостяком. Он заказал себе эмалированный серебряный нос, и передал контору главному приказчику. Близь Инвалидов продавался небольшой дом скромной наружности; он купил его. Несколько друзей, людей, любивших пожить, развлекали его в уединении. Он устроил отличный погреб и на сколько мог утешился. У него хранится самое тонкое шато-икем, кло-де-вужо лучших годов. Порой он говорил, шутя:
— У меня есть преимущество перед другими: я могу пить сколько угодно, не боясь, что у меня покраснеет нос.
Он остался верен своим политическим убеждениям, он читает благонамеренные газеты и делает обеты ради успеха Киавоне; но он не посылает ему денег. Удовольствие копить экю доставляет ему некоторое блаженство. Он живет между двумя винами и двумя миллионами.
