* * *

Когда больной не может ни есть, ни пить, то его поддерживают порою питательными ваннами, которые сквозь кожу проникают до источников жизни.

Г. Л'Амбер обращался со своим носом, как с больным, которого следует питать отдельно и во что бы то ни стало.

Он заказал для него особую серебряную позолоченную ванночку! Шесть раз в день он терпеливо погружал и держал его в ваннах из молока, бургонского вина, жирного бульона и даже из томатного соуса.

Тщетные старания! больной выходил из ванны таким же бледным, таким же худым и таким же жалким, каким и входил.

Казалось, всякая надежда была потеряна, как однажды г. Бернье ударил себя полбу и вскричал:

— Мы сделали огромную ошибку! Чисто школьнический промах! И все я!.. и именно, когда этот факт столь блистательно подтвердил мою теорию... Нет сомнения, овернец болен, и чтобы вы выздоровели, надо вылечить его.

Бедный Л'Амбер рвал на себе волоса. Теперь он сожалел, что выгнал Романье из дому, отказал ему в помощи, и забыл даже спросить его адрес! Он воображал, как бедняга томится теперь на жалкой подстилке, без хлеба, без ростбифа и шато-марго. При этой мысли его сердце разрывалось. Он разделял страдания несчастного наемника. В первый раз в жизни он был тронут несчастием ближнего.

— Доктор, милый доктор, — вскричал он, пожимая руку г. Бернье, — я готов отдать все мое состояние за спасение этого честного малого.

Пять дней спустя болезнь все еще не уступала. Нос, между тем, превратился в гибкую кожицу, которая уже плющилась под тяжестью очков, как явился г. Бернье и объявил, что нашел овернца.

— Победа! — вскричал г. Л'Амбер.

Хирург пожал плечами и отвечал, что ему победа кажется по меньшей мере сомнительной.

— Моя теория, — сказал он, — вполне подтвердилась, и как физиолог, я совершенно удовлетворен; но как врач, я желал бы помочь вам, а состояние, в котором я нашел этого несчастного, почти безнадежно.

— Но, милый доктор, вы спасете его!

— Во-первых, он не мой пациент. Он принадлежит одному из моих собратий, который изучает его не без любопытства.

— Нам его уступят! если потребуется, мы его купим.

— Что вы говорите! Доктора не продают своих больных. Они порой их убивают в интересах науки, чтоб поглядеть что у них внутри. Но делать их предметом торговли, — фи, никогда! Быть может, мой друг Фагатье и уступит мне вашего овернца, но бедняга очень болен и в довершение всего, у него такое отвращение к жизни, что он не хочет лечиться. Он выбрасывает все лекарства. Что касается пищи, то порою он жалуется, что мало дают и с криком требует полной порции, порой же отказывается от того, что дают, и хочет умереть с голоду.

— Но это преступление!.. Я с ним поговорю... Я ему объясню с нравственной и религиозной точки зрения. Где он?

— В Hotel-Dieu, в зале святого Павла, No 10.

— Вы в карете?

— Да.

— Так едем. Ах, негодяй, он хочет умереть. Иль он не знает, что все люди братья?

VI.

История пары очков и последствия насморка.

Никогда ни один проповедник, никогда ни Боссюет, ни Фенелон, никогда ни Массильон, ни Флешье, никогда даже сам г. Мермилло не расточали с кафедры одновременно и более сильного и более душеспасительного красноречия, как г. Альфред Л'Амбер у изголовья Романье.

Он обратился сперва к разуму, затем к совести и наконец к сердцу больного. Он употребил в дело и мирские, и духовные средства; он ссылался на тексты писания и на философов. Он был могуч и кроток, свиреп и любвеобилен, логичен, уветлив и даже забавен. Он доказал ему, что самоубийство самое отвратительное из преступлений; что надо быть через-чур трусом, чтоб насильственно прибегать к смерти. Он даже отважился на метафору столь же новую, как и смелую, сравнив самоубийцу с дезертиром, который оставляет свой пост без позволения капрала.

Овернец, ничего не евший уже двадцать четыре часа, казалось был неколебим. Он был неподвижен и упрям перед смертью, как осел перед мостом. На самые доказательные доводы он отвечал с бесстрастной кротостью:

— Не стоит труда, г. Л'Амбер; на свете слишком много нищеты,

— Ах, друг мой, бедный мой друг! да нищета божественное учреждение. Она нарочно создана ради того, чтоб возбуждать милосердие в богатых и покорность в бедных.

— Богатые? Я просил работы, и все мне отказывали. Я просил милостыни, а меня стращали городовым.

— Отчего же вы не обратились к вашим друзьям? Например, ко мне, я вам желаю всего хорошего; ко мне, в чьих жилах есть и ваша кровь.

— Вот еще! Чтоб вы еще раз велели вытолкать меня за дверь?

— Моя дверь, как и мой кошелек, будут всегда открыты для вас.

— Дай вы мне тогда всего пятьдесят франков, чтоб купить подержанную бочку!

— Но, животное!.. но милое мое животное, хотел я сказать... позволь мне запросто побранить тебя, как в те времена, как ты разделял со мною стол и ложе! я тебе дам не только пятьдесят франков, но тысячу, две, десять тысяч! я готов разделить с тобою все мое состояние... разумеется, по мере нужд каждого из нас. Ты должен жить, ты обязан быть счастлив! Теперь возвращается весна с кошницами цветов и нежным щебетаньем птиц в садах. Неужто ты решишься покинуть все это? Подумай о горе твоих честных родителей, старого отца, который ждет тебя домой; о твоих братьях и сестрах. Подумай о матери, мой друг. Она не переживет тебя. Ты всех их увидишь! Или, нет; ты останешься в Париже, на моих глазах, в самой близкой со мною дружбе. Я желаю, чтоб ты был счастлив, чтоб у тебя была славная женушка, чтоб ты стал отцом двух, трех хорошеньких ребятишек. Ты улыбаешься? Покушай же супу!

— Благодарю вас, господин Л'Амбер. Не надо мне супу. Много на этом свете нищеты!

— Но ведь я божусь же тебе, что твои черные дни прошли! Если ты захочешь жить, то больше не будешь ни страдать, ни работать; у тебя в году будет триста шестьдесят пять воскресений.

— А понедельников не будет?

— Будут и понедельники, если они тебе больше нравятся. Ты будешь есть, пить, курить сигары по тридцати су за штуку! Ты будешь моим товарищем, моим неразлучкой, другим моим я. Хочешь жить, Романье, чтоб быть другим моим я?

— Нет! тем хуже. Нет, уж я начал умирать, так лучше кончить сразу.

— А, так-то! Так я скажу тебе, трижды скот, какую судьбу ты себе готовишь! Я уж не говорю о вечных мучениях, которые ты приближаешь в себе с каждой минутой; но и здесь на земле, завтра, сегодня может быть, прежде чем ты сгниешь в общей могиле, тебя сволокут в амфитеатр. Тебя положат на каменный стол и станут кромсать на куски. Студент топором разрубит твою ослиную голову; другой станет рыться у тебя в туловище, отыскивая, есть ли сердце под такой глупой оболочкой; третий...

— Пощадите, пощадите, г. Л'Амбер; я не хочу, чтоб меня резали на куски! Я лучше поем супу.

Через три дня, благодаря супу и крепкому сложению, он был вне опасности. Его можно было перевезти в карете в улицу Вернель. Г. Л'Амбер, с материнской заботливостью, сам устроил ему помещение. Он дал ему комнату своего собственного камердинера, чтоб быть в нему ближе. Целый месяц он ходил за ним, как сиделка, и провел даже несколько ночей около него.

Эти труды не только не расстроили его здоровья, но придали свежесть и блеск его лицу. Чем он больше изнурял себя, ухаживая за больным, тем здоровее становился его нос, приобретая надлежащий цвет. Его жизнь проходила между конторой, овернцем и зеркалом. В это именно время, он как-то, в рассеянности, написал на черновой купчей: "Сладостно творить добро», — изречение само-по-себе несколько старое, но для него вполне новое.

Когда Романье решительно поправился, его хозяин и спаситель, изрезавший для него столько бифштексов и тоненьких ломотков хлеба, сказал ему:

— С сегодняшнего дня мы будем постоянно обедать вместе. Но если ты предпочитаешь обедать в людской, то тебя там будут кормить также хорошо и тебе там будет веселее.