— Вообразите, — рассказывал он, — что этот удивительный доктор починил меня при помощи кожи некоего Овернца. И, о Боже! какого еще Овернца. Самого глупого, самого грязного изо всех Овернцев. В этом можно было удостовериться, посмотрев на кусок, который он мне продал! Ах! порядочно-таки я помучался с этим животным!.. Посыльные — в сравнении с ним, денди. Но, слава Богу! наконец-то я отделался от него. В тот день, как я ему заплатил и вытолкал его за дверь, я точно сбросил бремя. Его звали Романье, славное имя. Только никогда не произносите его при мне. Кто не хочет, чтоб я умер, пусть не говорит мне о Романье! Романье!..

Девица Викторина Томпэн не из последних приветствовала героя. Айваз-Бей неблагородно ее бросил, оставив ей вчетверо больше денег чем она стоила. Красивый нотариус был с ней нежен и милостив.

— Я не сержусь на вас, — сказал он ей, — у меня нет злобы и против этого храброго турки. У меня только один враг на свете, именно Овернец Романье.

Он произносил "Романье" с таким комическим оттенком, что имел успех. Кажется, даже до сегодня большинство этих девиц, вместо водовоз, говорят: "мой Романье".

Прошло три месяца; три летних месяца. Лето было прекрасное, в Париже остались немногие. Опера была заполонена иностранцами и провинциалами; г. Л'Амбер реже появлялся там.

Почти каждый день, в шесть часов, он сбрасывал с себя важность нотариуса и убегал в Мезон-Лаффит, где нанимал дачу. К нему туда приезжали друзья и даже милые дамы. Там в саду забавлялись во всякия дачные игры, и будьте уверены, что качели не пустовали.

Одним из самых частых и веселых гостей был г. Стеймбур, маклер. Партенэйское дело сблизило его с г. Л'Амбером. Г. Стеймбур был членом хорошей семьи выкрещенных евреев; их дело стоило два миллиона, и четверть из них приходилось на его пай; стало быть, можно было дружить с ним. Любовницы обоих друзей тоже сдружились, то есть ссорились всего раз в неделю. Что за прелесть, когда четыре сердца бьются в такт. Мужчины катались верхом, читали Фигаро или передавали друг другу городские сплетни; дамы поочередно с большим остроумием гадали друг другу в карты: золотой век в миниатюре!

Г. Стеймбур почел долгом познакомить друга со своей семьею. Он повез его в Бьевиль, где Стеймбур-отец построил себе замок. Г, Л'Амбер был так сердечно принять еще весьма свежим стариком, дамой пятидесяти двух лет, еще не отказавшейся от желания нравиться, и двумя весьма кокетливыми девицами. Он с первого раза понял, что попал не к ископаемым людям. Нет; то была новейшая и усовершенствованная семья. Отец и сын были товарищами, взаимно подшучивающими над шалостями один другого. Девицы видели все, что дается в театре и читали все, что пишется. Немногие знали так, как они; модную парижскую хронику; им показывали в театрах и булонском лесу самых знаменитых красавиц всех обществ; их возили на распродажу дорогих движимостей, и они весьма приятно рассуждали на счет изумрудов m-lle X. и жемчугов m-lle Z. Старшая, m-lle Ирма Стеймбур, со страстью копировала туалеты m-lle Фаргель; младшая посылала одного из своих друзей в m-lle Фижан, чтоб достать адрес её модистки. Обе были богаты и с хорошим приданым. Ирма понравилась г. Л'Амберу. Красивый нотариус по временам твердил про себя, что полмиллиона приданого и жена, умеющая одеваться, такия вещи, которыми пренебрегать не следует. Виделись они часто, почти каждую неделю, до первых ноябрьских заморозков.

После мягкой и ясной осени, внезапно настала зима. Дело довольно обычное в нашем климате; но нос г. Л'Амбера обнаружил при этом необычную чувствительность. Он покраснел слегка, затем сильно; он постепенно вспухал и потерял наконец всякую форму. После охоты с веселеньким северным ветерком, нотариус испытал невыносимый зуд. Он взглянул в трактирное зеркало и цвет носа ему не понравился. Он был точно отморожен.

Он успокоился, подумал, что связка дров в камине возвратит ему естественный цвет; в самом деле тепло помогло и нос вскоре побелел. Но на следующее утро зуд возобновился, плева сильно надулась, и снова появился красный цвет с прибавкой фиолетового. Целую неделю он просидел дома перед камином, и роковой цвет исчез. Он вновь появился при первом же выезде, не взирая на мех тёмно-бурой лисицы.

Г. Л'Амбера объял страх; он поспешно послал за г. Бернье. Доктор прибежал, нашел легкое воспаление и прописал компрессы из ледяной воды. Нос освежился, но не выздоровел. Г. Бертье был изумлен таким упорством.

— Быть может, — сказал он, — Диффенбах в конце концов и прав. Он утверждает, будто кусок может омертветь вследствие обильного прилива крови и советует приставить пиявки. Испытаем!

Нотариус приставил пиявку к концу носа. Когда она, насосавшись крови, отпала, то была заменена другою и так далее, в течение двух дней и двух ночей. Опухоль и краснота на время исчезли; но улучшение длилось не долго. Надо было поискать другого средства. Г. Бернье потребовал сутки на размышление, и раздумывал сорок восемь часов.

Когда он вновь явился, то имел озабоченный и несколько робкий вид. Он сделал над собой усилие раньше, чем сообщил г. Л'Амберу следующее:

— Медицина не в силах объяснить всех естественных явлений, и я вам изложу теорию, не имеющую ни малейшего научного характера. Мои собратья, быть может, посмеялись бы надо мною, если-б я сказал им, что кусок, отделенный от человеческого тела может оставаться под влиянием своего прежнего владельца. Ведь ваша кровь, выбрасываемая вашим же сердцем, под действием вашего мозга приливает столь неудачно к вашему носу! А между тем я склонен к предположению, что этот болван Овернец не без влияния в этом случае.

Г. Л'Амбер громко вознегодовал.

— Подумать только, что этот подлый наемник, которому заплачено все сполна, может оказывать тайное влияние на нос члена судебного ведомства, да это наглость!

— Хуже, — отвечал доктор, — это нелепость. И все-таки я попрошу у вас позволения отыскать Романье. Мне необходимо его видеть сегодня же, хотя бы только ради того, чтоб убедиться в своей ошибке. Есть у вас его адрес?

— Избави Боже!

— Ну, так я пущусь на поиски. Потерпите, не выходите и пока не лечитесь.

Он проискал две недели. Полиция пришла к нему на помощь и проводила его еще три недели. Откопали с полдюжины Романье. Ловкий и опытный сыщик открыл всех Романье в Париже, кроме требуемого. Отыскали инвалида, продавца кроличьих шкурок, адвоката, вора, приказчика суровской лавки, жандарма и миллионера.

Г. Л'Амбер сгорал от нетерпения, сидя у камина, и созерцая свой багровый нос. Наконец отыскали квартиру водоноса, но он больше там не жил. Соседи показали, что он нажился, продал бочку и стал наслаждаться жизнью.

Г. Бернье бросился по кабакам и иным увеселительным местам, между тем как его пациент был погружен в меланхолию.

2-го февраля, в десять часов утра, красивый нотариус печально грел ноги и, скосив глаза, посматривал на цветущий пион посреди своего лица, как радостный шум пронесся по всему дому. Двери с треском отворялись, лакеи кричали от изумления, и появился доктор, таща за руку Романье.

То действительно был Романье, но как мало походил он на самого себя! Грязный, оскотинившийся, отвратительный, с потухшими глазами, со зловонным дыханием, с отрыжкой от вина и табаку, красный с головы до ног, как вареный омар: то был не человек, а воплощенная роза.

— Чудовище! — сказал ему г. Бернье, — ты должен умереть со стыда! Ты оскотел пуще всякого скота. У тебя еще человеческое лицо, но цвет кожи не человеческий. На что ты употребил то небольшое состояние, которое мы тебе составили? Ты опустился до самого низкого разгула, я отыскал тебя за парижскими укреплениями, ты как свинья валялся у порога самого грязного кабака.

Овернец поднял большие глаза на доктора, и сказал на своем приятном наречии, с приобретенной в предместьях интонацией:

— Ну, так что-ж.! Я гулял! С чего-ж. вы мне мелете вздор?

— Кто мелет вздор? Тебя упрекают за гадости, вот и все. Зачем ты пропил деньги вместо того, чтоб сберечь их?