Наконец, в послании к митрополиту от 5 января 1565 г. — буквально накануне введения опричнины — главным пунктом обвинений бояр являются их измены и нанесение убытков государству именно в годы, предшествующие совершеннолетию Ивана IV («до его государьского возрасту»^[268]), т. е. в основном в период регенства Шуйских. Казалось бы, опричный террор должен был начаться именно с представителей фамилии Шуйских. Однако первыми жертвами террора становятся главный герой покорения Казани князь Александр Борисович Горбатый и его сын Петр, принадлежавшие к другой линии суздальских князей — потомков не Василия Кирдяпы, а его брата Семена, и в период боярского правления входившие в группировку Бельских, враждебную Шуйским. Расправе подверглись также и все близкие князьям Горбатым люди.

Совсем иной была судьба Шуйских. Именно в годы опричнины блестящую карьеру делает Иван Андреевич Шуйский, сын убитого псарями, по указу Грозного, Андрея. 13 марта 1565 г. царским приказом он переводится с воеводства в Великих Луках на пост первого воеводы сторожевого полка в Серпухов, а в октябре назначается первым воеводой полка левой руки. Находясь в этой должности, Иван Шуйский совершает поступок, который любому другому воеводе из земщины мог стоить головы или, самое меньшее, — грозил опалой. Шуйский отказывается принять полк, потому что князя Петра Щенятева — первого воеводу передового полка — он считал ниже себя по родовитости^[269]. Документы не сообщают, как отнесся Иван IV к проступку Ивана Андреевича, а говорят лишь о получении последним в апреле 1566 г. чина боярина^[270]. В 1569 г. с Иваном Шуйским произошла еще более неприятная история: в то время, когда он занимал высокий пост Смоленского воеводы, сбежал в Литву его слуга. Однако хозяин отделался лишь отзывом в Москву без опалы,^[271] иначе говоря, — легким испугом.

Насколько ловким царедворцем являлся этот представитель рода Шуйских, видно из того дипломатического шага, который он предпринял с целью обезопасить себя и своих потомков от неприятностей со стороны взбалмошного, легкого на расправу царя. Иван Шуйский женит своего третьего сына, балованного и честолюбивого красавчика Дмитрия, на дочери всесильного любимца Грозного — Малюты Скуратова. Благодаря этому браку Дмитрий становится не только зятем Малюты, но свояком двоюродного брата царя по матери князя И. М. Глинского, а также и второго любимца царя — Бориса Годунова, женатых на двух других дочерях Малюты. Женитьба князя Рюрикова рода на дочери палача, видимо, очень понравилась Ивану IV, и организатор брака И. А. Шуйский в 1572 г. являлся уже первым боярином в опричнине, т. е. главой Опричной Думы^[272]. И. А. Шуйский погиб в бою в 1572 г. почти одновременно с Малютой Скуратовым, успев обеспечить своим пятерым сыновьям твердое положение при дворе Ивана Грозного.

Иной путь избрал сын Петра Ивановича — Иван Петрович Шуйский. Он пошел по стопам отца, успешно продвигаясь на воеводских постах; в 1572 г. Иван Петрович получил чин боярина.

Особое расположение Грозного к Шуйским сказалось в 1575 г., когда представители всех трех линий этой фамилии, а именно Иван Петрович, Василий Федорович Скопин-Шуйский и три брата — Василий, Андрей и Дмитрий Ивановичи, из которых старшему Василию исполнилось лишь 25 лет, были приглашены на очередную свадьбу Ивана IV. Отмечая, что Шуйские являлись, пожалуй, «единственными представителями княжеской аристократии на торжественном бракосочетании царя в 1575 г.», А. А. Зимин видит причину привязанности Грозного к представителям этой фамилии в близости Шуйских к опричной среде, так как отец трех указанных братьев Иван Андреевич, очевидно, входил в состав опричнины^[273]. Даже если согласиться с этим выводом, хотя он и не подтверждается источниками, то уж ни Иван Петрович, ни В. Ф. Скопин-Шуйский, безусловно, никакого отношения к опричнине не имели. Любопытна приведенная А. А. Зиминым характеристика всех названных Шуйских, которую дал английский посол Д. Флетчер, знавший их лично. В. И. Шуйский «почитается умнее своих прочих однофамильцев», а князь Андрей — «за человека чрезвычайно умного», чего нельзя сказать о В. Ф. Скопине-Шуйском, который более знатен, чем способен «для советов». Что же касается И. П. Шуйского, то это «человек с большими достоинствами и заслугами»^[274]. Он один из всей фамилии числился в Дворовой тетради. Летом 1576 г. Иван Петрович как старший боярин судил местническое дело Ф. Ф. Нагого с В. Г. Зюзиным.

Братья Ивановичи также были на пути к фавору. В июле 1575 г. Василий и Андрей получили поместье в Шелонской пятине Новгорода, очевидно, из фонда земель, конфискованных у лиц, попавших в опалу^[275]. В этой связи тем более странным кажется утверждение А. А. Зимина о том, что «тяжелое сиротское детство, самоуправство Шуйских наложили отпечаток на всю жизнь царя Ивана, лишив его какого бы то ни было доверия к подданным»^[276]. Вот яркий пример того, какое сильное влияние на исследовательскую мысль даже такого крупнейшего советского историка, как А. А. Зимин, оказывают ламентации Ивана Грозного в его первом послании к Андрею Курбскому.

И. П. Шуйский всю вторую половину 70-х годов занимал высокий пост дворового воеводы, а молодые Шуйские несли службу в свите царя. В. И. Шуйский в походах 1574, 1576, 1577 и 1579 гг. был рындой с большим саадаком; Андрей Иванович в 1574, 1576 и 1577 гг. — рындой у царевича Ивана, а в 1579 г. — рындой с копьем у царя; Дмитрий Иванович в 1577 и 1579 гг. — рындой «с другим саадаком» у государя^[277]. В 1577 г. боярство получил В. Ф. Скопин-Шуйский^[278]. В конце 1580 г. новый крупный шаг в придворной карьере делает Д. И. Шуйский. В сентябре 1580 г., по случаю новой женитьбы царя, получает боярство Б. Ф. Годунов, а на освободившееся место царского кравчего назначается его свояк Д. И. Шуйский, наверно, нс без содействия Бориса^[279].

На самую высокую ступень славы в 1581 г. поднимается Иван Петрович Шуйский. Он обессмертил свое имя и вошел в число лучших полководцев в истории России блестящей организацией многомесячной обороны Пскова от большой, великолепно организованной и вооруженной, армии польского короля Стефана Батория, и тем спас Российское государство от полного разгрома и позорного мира. Ход военных действий прекрасно описан в книге А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич. Авторы считают, что силы противников были примерно равными. Баторий располагал 50-тысячной хорошо дисциплинированной армией, и у И. П. Шуйского находилось в распоряжении 50 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы^[280]. Однако Р. Г. Скрынников, ссылаясь на отсутствие точных данных, приводит следующие цифры: польские источники насчитывали в составе псковского гарнизона от 7,5 до 9 тыс. стрельцов и дворян, а вместе с вооруженными горожанами — 12 тыс. Полагая, что эти данные преувеличены, исследователь считает боевой состав псковского гарнизона равным 7 тыс. человек^[281].

Расхождение в данных, приводимых авторами двух работ, весьма разительно. Вызывает сомнение наличие у Шуйского 50 тыс. пехоты при населении Пскова лишь в 20 тыс. человек^[282]. Вместе с тем отсутствие единства по вопросу численности армии не мешает историкам достоверно описать деятельность И. П. Шуйского по организации обороны города. Он «умело распределил войско вдоль внешних стен, крепостных сооружений, делившихся на четыре части: Детинец, или Кромы, Довмонтов город, Средний и Окольный город, располагавшиеся между реками Великой и Пековой и имевшие протяженность около 10 км. Город был хорошо снабжен порохом, снарядами и продовольствием. Один из польских участников осады писал: "Пушки у них отличные и в достаточном количестве… достанется нашим батареям и насыпям". Он не ошибся. Польско-литовское войско несло большие потери от круглосуточного обстрела позиций. Чтобы подойти к Пскову, Баторий распорядился копать, траншеи "борозды" с южной стороны крепости Окольного города. Землей, вырытой из этих траншей, прикрывались орудия, установленные против Покровской и Свинусской башен. Псковичи стали укреплять Окольный город и за каменными стенами возводить вторую деревянную стену. В ров около башни врывали заостренные колья.