Итак, из объяснений Грозного явствует, что князья были сурово наказаны за преступления, совершенные ими в прошлом, в период несовершеннолетия Грозного. А Шуйские? Почему Иван не вспомнил их злоупотреблений, о которых столько писал в послании к Курбскому? Ведь Шуйские также находились в Коломне рядом с ним, но Грозный не тронул князей, а предоставил им возможность наблюдать, как он расправляется с их недавними друзьями и врагами. Более того, 14 декабря на заседании Боярской Думы, где Иван IV произнес приведенную нами речь о намерении жениться, присутствовали и князья Шуйские. Что же касается подвергавшегося в октябре 1545 г. опале Петра Ивановича Шуйского, совсем еще молодого человека, то уже в феврале 1547 г., вскоре после принятия Иваном царского титула и женитьбы, он назначается первым воеводой Передового полка, а в 1550 г. получает боярский чин и становится псковским наместником и одним из виднейших воевод Ивана^[236].

Однако Грозный не хотел слишком часто видеть около себя И. М. Шуйского, брата казненного им Андрея. Об этом свидетельствует эпизод, связанный с женитьбой Ивана. Мы уже писали, что одной из боярынь, назначенных оберегать невесту до свадьбы, была вдова Василия Шуйского — Анастасия. Бояре, подбиравшие участников свадебного обряда, предложили назначить одним из двух дружек князя Ивана Михайловича Шуйского, но Иван IV на их докладе написал: «В друшках быти во княж Иваново место быти князь Ивану Турунтаю (Пронскому. — Г. А.)»^[237]. Но вскоре Иван убедится, что отвергнутый им Иван Шуйский оказался все же более верным и надежным слугой, чем Иван Турунтай-Пронский.

На наш взгляд, наиболее полную и яркую характеристику Грозному, относящуюся ко времени его коронования, дали А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич: «В его характере можно обнаружить византийскую изощренность, унаследованную им от отца и бабки Софьи Палеолог, племянницы последнего византийского императора. Необузданностью желаний и быстрой сменой настроений отличался не только дед Грозного Иван третий, но и легкомысленная и вспыльчивая красавица Елена Глинская. Внук византийской царевны и свойственник сербских деспотов соединял в себе и хорошие, и дурные стороны характера предков. Государственный ум и малодушие, трезвый расчет и порывы необузданного гнева, религиозность, доходящая до ханжества, и неприятие церковной действительности, жестокость и сладострастие составляли причудливый сплав характера нового царя»^[238].

Но при всей неуравновешенности психики Ивана основной и неизменной чертой его характера, с первых и до последних дней его правления, оставалась жестокость, граничащая с садизмом. Не прошло и полугода со дня неожиданной для всех казни князя И. Кубенского и двоих Воронцовых, как за две недели до коронования и ровно за месяц до свадьбы Иван с садистской жестокостью расправляется с двумя своими сверстниками и, по всей вероятности, участниками его юношеских похождений — князьями Иваном Дорогобужским и Федором Овчиной-Оболенским. О близости этих княжат к юному великому князю можно судить потому, что Иван Дорогобужский являлся приемным сыном боярина-конюшего И. Ф. Челяднина, а Федор Иванович Овчина-Оболенский — сыном фаворита матери Ивана IV Елены Глинской. Естественно, что оба княжича имели постоянный доступ во дворец и были близки с великим князем. И вдруг 3 января 1547 г. их казнили. Причем Ивану Дорогобужскому отрубили голову, а Федора Овчину подвергли самой зверской казни, практикуемый в Турции, — посадили на кол «на лугу за Москвой рекою против города»^[239].

Летописец сообщает, что казнили княжичей с «повеления князя Михаила Глинского и матери его княгини Анны»^[240]. Невольно напрашивается вопрос: почему казнь Ф. Овчины была более безжалостной? По всей видимости, Иван помнил об оскорблении, нанесенном его матери и ему самому напоминанием о связи Елены Глинской с отцом Федора Овчины. А если принять во внимание слухи, ходившие о происхождении Ивана и на основании которых Федор Овчина превращался в его брата, то причина жестокости казни Федора становится более понятной.

Влияние Глинских на государственную жизнь, сменившее фавор Воронцовых, принесло Ивану IV больше вреда, чем правление всех предшествующих боярских группировок. Глинские, чуждые по крови, да к тому же отличавшиеся непомерной гордостью и жадностью, были ненавидимы всеми слоями населения Москвы.

Свадьба молодого царя состоялась 3 февраля 1547 г. Не успело еще пройти похмелье после свадебных пиров, как в начале апреля в Москве начались пожары, постепенно охватившие весь город. Иван с женой бежали в село Воробьево. Пожар не пощадил и Кремля. Митрополит Макарий, пытавшийся сначала спастись в Пречистенском соборе, вынужден был бежать через потайной подземный ход и, перебравшись через Москва-реку, выехать в свой Новинский монастырь в Дорогомилове^[241]. Между тем в народе поползли слухи, в которых виновниками пожаров называли Глинских; говорили, что бабка царя Анна Глинская «волхованием сердца человеческие вымяша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва выгоре»^[242].

Начались волнения, большая толпа жителей города направилась в Кремль требовать выдачи Глинских. Брат Елены Юрий Глинский, ища спасения, спрятался в Успенском соборе, но был вытащен оттуда и побит камнями на площади; двор его полностью разграбили. Остальным Глинским удалось скрыться. Хотя к концу лета восстание было окончательно подавлено, но Глинские все же опасались за свою жизнь, и 5 ноября 1547 г. Михаил Васильевич Глинский, не пожалев расстаться с высоким званием боярина-конюшего, которого он добивался с такой настойчивостью, вместе с матерью Анной и женой бежал в Литву. С ними бежал и выбранный Иваном в свадебные дружки вместо Ивана Шуйского князь Иван Турунтай-Пронский^[243].

И кого же выбрал Иван Грозный, чтобы послать в погоню за беглецами? Таким доверенным лицом оказался князь Петр Иванович Шуйский. Шуйские к этому времени снова занимали видное место при царском дворе. Так, среди людей, которым, как и царю, архиепископ Новгородский Феодосий, второй, после митрополита, человек в российской церковной иерархии посылал подарки в марте 1548 г., значатся Петр Иванович Шуйский и Федор Иванович Скопин-Шуйский, получившие по золотому угорскому наравне с братом царицы — Никитой Романовичем^[244].

Петр Иванович настиг беглецов в Ржевских местах и заставил их вернуться в Москву^[245]. Пленникам удалось спастись от кары тем, что они сослались на страх перед толпой после убийства Юрия Глинского, а также благодаря ходатайству митрополита Макария. Петр же Шуйский быстро пошел в гору. Как уже говорилось, в 1550 г., будучи еще в молодых летах, он получает чин боярина и назначается наместником в Псков. На высокие посты возвращается и Иван Михайлович Шуйский. В 1547–1549 гг. он вторично занимает пост Новгородского наместника^[246]. Итак, Шуйские снова возвращаются на новгородские и псковские земли. Но в начале 50-х годов Иван IV развивает энергичную дипломатическую деятельность, а также начинает подготовку к завоеванию Казани. Шуйским в который раз приходится расстаться с наместничеством и заняться дипломатическими и военными делами.

В 1550 г. Петр Иванович, участвовавший в походах на Казань в 1547–1548 гг.,^[247] назначается первым воеводой передового полка. Насколько большим доверием пользовался П. И. Шуйский у Ивана IV, можно судить по следующему факту. Именно Шуйского вместе с его родичем А. Б. Горбатым царь послал с судовой ратью на реку Свингу для того, чтобы построить там город Свияжск, сыгравший впоследствии роль главного плацдарма при наступлении на Казань. Став большим воеводой в Свияжске, П. И. Шуйский вместе с шурином царя Д. Р. Юрьевым покоряет и приводит к присяге все нерусское население Горной стороны, а в августе 1552 г. встречает в городе прибывшего туда Ивана IV^[248].

Академик М. Н. Тихомиров так характеризует значение освоения Иваном IV Горной стороны: «История создания Горной стороны как территориальной единицы» был одним «из самых замечательных успехов, ускользнувших, впрочем, от наших историков, несмотря на ясные показания летописей. Горная сторона, по словам летописцев, составляла, половину Казанской земли, которая была сразу обессилена, когда Горная сторона отпала от Казани. Это и сознавал царь Шиг-Алей, заявивший, что без Горной стороны он не может царствовать в Казани»^[249].