С рассветом я вновь обрела способность здраво рассуждать. Поднявшись, вышла в сад и, как только стало светлее, принялась искать следы под окном Хитклифа. Но их не было. «Значит, он остался дома, – подумала я, – и сегодня все опять вернется на круги своя».

По заведенному порядку я приготовила завтрак для всех домашних, но сказала Кэтрин и Гэртону съесть его пораньше, до того, как спустится хозяин, – а пока что он спит. Им захотелось выйти в сад и позавтракать под деревьями, так что для удобства я накрыла им столик там.

Вернувшись в дом, я нашла мистера Хитклифа уже внизу. Он беседовал с Джозефом по поводу каких-то дел на ферме. Хозяин давал четкие и подробные распоряжения относительно обсуждаемых предметов, но говорил торопливо, все время оборачивался и смотрел куда-то в сторону даже с более возбужденным видом, чем раньше. Когда Джозеф вышел, он сел на свое обычное место, а я поставила перед ним чашку кофе. Он придвинул ее к себе, положил руки на стол и стал смотреть на противоположную стену, как мне показалось, рассматривая какую-то ее часть – водил блестящими, беспокойными глазами вверх-вниз с таким жадным интересом, что с полминуты совсем не дышал.

– Послушайте! – воскликнула я, сунув ему под руку хлеб. – Ешьте и пейте, пока не остыло. Завтрак ждет вас почти час.

Он не обращал на меня внимания, но улыбался. Мне было бы приятнее видеть, как он скрежещет зубами, чем эту его улыбку.

– Мистер Хитклиф, хозяин! – закричала я во весь голос. – Ради бога, не смотрите так, словно увидели привидение!

– Ради бога, не кричи так громко, – отвечал он. – Обернись и скажи: мы здесь одни?

– Конечно, – сказала я, – конечно, одни!

И все же я невольно послушалась его, словно не была до конца уверена. Он провел рукой, отодвинув чашку и блюдце, чтобы ему лучше было видно, и наклонился вперед, куда-то вглядываясь.

Теперь я поняла: смотрел он вовсе не на стену. Ибо если я видела лишь его одного, то его глаза были устремлены на нечто, находившееся от него в двух ярдах. И что бы это ни было, оно, как видно, доставляло ему и наивысшую радость, и наивысшую боль – по крайней мере, об этом говорило выражение муки и восторга на его лице. Этот воображаемый предмет не стоял на месте: взгляд Хитклифа следовал за ним с неистощимым упорством и не отрывался от него, даже когда хозяин говорил со мною. Тщетно я напомнила ему, что он давно не ел. Если он все-таки протягивал руку, чтобы, вняв моим уговорам, взять кусок хлеба, его пальцы на полпути сжимались в кулак, и рука опускалась на стол, словно он забывал, за чем тянулся.

Я сидела, исполнившись терпения, и пыталась отвлечь его от воображаемого предмета, который он разглядывал все более пристально, пока он не встал в раздражении и не спросил, почему я мешаю ему посвящать еде столько времени, сколько он считает нужным. В следующий раз, сказал он, мне нет надобности сидеть с ним и ждать – достаточно просто накрыть на стол и уйти. Произнеся эти слова, он вышел из дому, медленно побрел по садовой дорожке и скрылся за воротами.

В тревоге провела я несколько томительных часов, и вот снова наступил вечер. Я не ложилась допоздна, а когда легла, не могла уснуть. Хитклиф вернулся после полуночи, но вместо того, чтобы подняться к себе и лечь в постель, заперся в нижней комнате. Я прислушивалась, ворочаясь с боку на бок, но в конце концов оделась и спустилась на кухню. Слишком тягостно было лежать, без толку изводя себя бесконечными недобрыми предчувствиями.

Я слышала, как мистер Хитклиф неспокойными шагами меряет комнату, как тишину часто нарушают его глубокие вздохи, похожие на стон. Он бормотал какие-то слова, но я распознала лишь имя «Кэтрин», произносимое с исступленным выражением нежности и страдания, причем говорил он, словно обращаясь к кому-то, кто был рядом, – тихо и искренне, из самой глубины души. Мне не хватило храбрости войти к нему, но хотелось, чтобы он опомнился от своего забытья, посему я подошла к очагу на кухне, поворошила угли и принялась выгребать золу. Это привлекло его внимание быстрее, чем я ожидала. Он сразу же открыл дверь.

– Нелли, иди сюда, – позвал он. – Уже утро? Зайди ко мне со свечой.

– Бьет четыре, – ответила я. – Возьмите свечу с собою наверх. Ее можно зажечь от огня здесь, на кухне.

– Нет, я не хочу идти наверх, – ответил он. – Пойдем, разведи мне огонь и займись комнатой.

– Сначала мне нужно раздуть угли докрасна, а уж потом нести их в камин, – ответила я, пододвинув стул и взяв мехи.

Между тем он бродил взад-вперед по комнате в состоянии, близком к безумию, и один тяжелый вздох сменял другой, так что в промежутках он просто не успевал нормально дышать.

– Когда рассветет, пошлю за Грином, – сказал он. – Хочу выяснить у него кое-какие юридические тонкости, пока я в состоянии думать об этих вещах и действовать спокойно. Ведь я еще не составил завещания и никак не решу, как распорядиться своею собственностью. Хорошо бы изничтожить ее, чтобы ничего не осталось.

– Не надо так говорить, мистер Хитклиф, – прервала я его. – Повремените с завещанием. Вам бы сначала не мешало покаяться во множестве неправедных поступков, которые вы совершили. Никогда я не думала, что нервы ваши придут в такое расстройство. Однако сейчас они у вас совсем расшатались, и почти целиком по вашей собственной вине. То, как вы провели эти три дня, свалило бы с ног и исполина. Хотя бы немного поешьте и отдохните. Поглядите на себя в зеркало – сразу увидите, как вам потребно и то, и другое. Щеки впалые, глаза воспаленные – такие бывают у человека, который умирает от голода и слепнет от бессонницы.

– Не моя вина, что я не могу ни есть, ни спать, – ответил он. – Уверяю тебя, это не нарочно. Буду и есть, и спать, как только смогу. Ты точно так же можешь попросить утопающего отдохнуть, когда он барахтается в воде на расстоянии вытянутой руки от берега! Сначала надо бы доплыть, а уж потом отдыхать. Ладно, не надо мистера Грина. Что до покаяния в неправедных поступках, то я их не совершал и каяться мне не в чем. Я нынче слишком счастлив, и все же счастлив недостаточно. Моя душа в блаженстве своем убивает тело, но все еще не находит удовлетворения.

– Счастливы, хозяин? – воскликнула я. – Какое странное у вас счастье! Выслушайте меня без злобы, и я дам вам совет, который сделает вас и вправду счастливее.

– В чем же он? – спросил Хитклиф. – Говори.

– Вам хорошо известно, мистер Хитклиф, – начала я, – что с тринадцати лет вы жили не по-христиански, думая только о себе, и, наверное, едва ли за все это время хоть раз взяли в руки Библию. Вероятно, вы позабыли, о чем эта книга, а теперь у вас осталось не так много времени, чтобы это выяснить. Вам ведь не составит труда послать за священником (все равно, какого вероисповедания), который просветил бы вас, показав, сколь далеко вы отклонились от христианских заповедей и сколь невозможно будет для вас райское блаженство, если вы не переменитесь, прежде чем умереть.

– Я не злюсь на тебя, Нелли, скорее наоборот, благодарю, – сказал он, – потому что ты мне напомнила, что нужно распорядиться о моих похоронах. Тело мое следует принести на кладбище вечером. За гробом, ежели захотите, можете пойти вы с Гэртоном, но главное – проследи, чтобы могильщик выполнил мое распоряжение по поводу двух гробов. Никакого священника на похоронах не требуется, как и прощальных речей над могилой. Я сказал тебе, что почти достиг своего рая, а тот, что у других, мне безразличен, да и не нужен.

– А если вы из-за своего упрямства умрете от голода и вас откажутся хоронить на церковном кладбище? – спросила я, потрясенная его безбожным равнодушием. – Как вам такое понравится?

– Нет, не откажутся, – ответил он. – Но если это случится, то ты должна будешь перезахоронить меня тайно. А не выполнишь мою просьбу – на деле узнаешь, что мертвые никуда не исчезают.

Услышав, что зашевелились проснувшиеся домочадцы, он ушел в свою берлогу, а я вздохнула свободнее. Но днем, когда Джозеф и Гэртон были заняты работой, он вновь пришел на кухню и, диковато оглядываясь, попросил меня пойти посидеть с ним в «доме» – ему нужно, чтобы кто-то побыл с ним. Я отказалась, прямо заявив, что меня пугают его странные разговоры и поведение и у меня нет ни смелости, ни охоты оставаться с ним наедине.