Глава 34

Несколько дней после того вечера мистер Хитклиф избегал встречаться с нами за столом, однако не поддался желанию открыто прогнать Гэртона и Кэти. Ему не хотелось идти на поводу у своих чувств, и он предпочел сам держаться подальше от молодых людей. Есть раз в сутки представлялось ему достаточным для поддержания сил.

Однажды ночью, когда все уже легли спать, я услышала, как он, спустившись, вышел через парадную дверь. Но возвращения его я не заметила, и утром обнаружилось, что его все еще нет дома. Тогда был апрель. Погода стояла мягкая, теплая, от дождей и солнца вовсю зазеленела трава, а у южной стены дома полным цветом зацвели две карликовые яблоньки. После завтрака Кэтрин настояла, чтобы я взяла стул и устроилась с работой под елями в конце дома. Гэртона, который окончательно поправился после несчастного случая, она уговорила вскопать землю для ее маленького садика, перенесенного из-за жалоб Джозефа в тот же уголок. С наслаждением вдыхала я весенние ароматы, струившиеся вокруг, и любовалась нежной голубизной неба над головой, но вот моя молодая леди, убежавшая к воротам выкопать ростки примулы для обрамления клумбы, вернулась всего с несколькими побегами и сообщила, что сюда идет мистер Хитклиф.

– Он со мной говорил, – в замешательстве добавила она.

– И что он сказал? – спросил Гэртон.

– Чтоб я немедля скрылась с глаз, – ответила она. – Но он был совсем непохож на себя, так что я даже остановилась и посмотрела на него.

– Почему непохож? – поинтересовался Гэртон.

– Знаете, он был почти довольный и веселый. Нет, вовсе не почти – очень возбужденный, какой-то безумный и радостный!

– Выходит, ночные прогулки его развлекают, – заметила я небрежным тоном. На самом же деле я удивилась не меньше Кэтрин, и мне захотелось получить подтверждение ее словам, ибо нечасто приходилось нам наблюдать довольного хозяина.

Я выдумала причину, чтобы вернуться в дом. Хитклиф стоял у открытой двери. Он был бледен и дрожал, однако глаза его действительно блестели странным, веселым блеском, что придавало всему его лицу необычное выражение.

– Вы будете завтракать? – поинтересовалась я. – Должно быть, вы голодны, ведь бродили всю ночь.

Я хотела узнать, где он был, но опасалась спросить напрямую.

– Нет, я не голоден, – ответил он, с презрением отвернувшись, словно догадался, что я пытаюсь распознать причину его радости.

Я недоумевала и не могла решить, уместно ли сейчас приставать к нему с увещеваниями.

– По-моему, нехорошо гулять по холмам, – все же заметила я, – когда положено лежать в постели. По крайности, это неразумно, особенно сейчас, ведь на дворе так сыро. Боюсь, не схватить бы вам простуду или лихорадку. Что-то неладное творится с вами.

– Ничего такого, что я не смог бы вынести, – ответил он, – да еще и с превеликим удовольствием, если только ты оставишь меня одного. Иди в дом и не досаждай мне.

Я повиновалась и, проходя мимо, заметила, что дыхание у него учащенное, как у кошки.

«Да, – подумала я, – ждать нам болезни. Ума не приложу, что он делал ночью».

В полдень он сел с нами обедать и получил от меня полную тарелку, словно намеревался восполнить упущенное за время предыдущих постов.

– У меня нет ни простуды, ни лихорадки, Нелли, – между прочим заметил он, вспомнив слова, сказанные мною утром. – И я готов отдать должное твоей стряпне.

Он взял нож и вилку и собирался начать есть, как вдруг его намерение в одночасье исчезло. Он положил приборы обратно на стол, жадно посмотрел куда-то в окно, встал из-за стола и вышел. Продолжая обедать, мы видели, как он ходит туда-сюда по саду, тогда Эрншо сказал, что пойдет и справится у Хитклифа, почему тот отказался от обеда, может, мы его чем-то обидели.

– Так он придет? – спросила Кэтрин, когда кузен вернулся.

– Нет, – ответил он. – Но он не сердится. Наоборот, кажется, что на редкость счастлив. Правда, я вывел его из терпения, когда дважды заговорил с ним, и он отправил меня к вам, Кэтрин. Сказал, что удивляется, как это я могу искать иного общества, кроме вашего.

Я поставила тарелку Хитклифа на полочку у камина, чтобы еда не остыла. Через час или два он вернулся, когда в комнате уже никого не было, но спокойнее не стал – та же неестественная (именно неестественная) радость сияла в глазах под черными бровями, то же бескровное лицо, зубы, иногда обнажавшиеся в подобии улыбки. Все тело его дрожало, но не так, как дрожит от слабости или от простуды, а точно натянутая струна – это трепет сильных эмоций, а не обычная дрожь.

«Спрошу, что с ним, – решила я, – больше ведь некому». И я сказала:

– Вы получили добрую весть, мистер Хитклиф? Вы сегодня как-то особенно возбуждены.

– Откуда ей взяться, доброй вести? – ответил он. – А возбуждение мое из-за голода. Но, похоже, я не должен есть.

– Вон ваша тарелка, – возразила я. – Почему бы вам не пообедать?

– Сейчас не хочу, – торопливо пробормотал он. – Подожду до ужина. И вот еще что, Нелли, прошу тебя известить Гэртона и ту, вторую: пусть они скроются с моих глаз. Я не желаю, чтобы меня беспокоили. И эта комната будет целиком моя.

– У вас появилась новая причина их прогнать? – спросила я. – Скажите мне, мистер Хитклиф, почему вы ведете себя так странно? Где вы были прошлой ночью? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому что…

– Ты спрашиваешь именно из праздного любопытства, – прервал он меня со смехом. – И все же я отвечу. Вчера ночью я был на пороге ада. Сегодня я вижу свой рай. Вот он, перед глазами – меж нами не больше трех футов. А теперь тебе лучше уйти. Ничего страшного ты больше не увидишь и не услышишь, если не станешь за мной подглядывать.

Я подмела около очага, вытерла стол и вышла из комнаты еще более озадаченная.

В тот день он не выходил из дому, и никто не нарушал его одиночества. Лишь в восемь часов, хоть меня и не звали, я решила принести ему свечку и ужин.

Хитклиф стоял, прислонясь к открытому окну, но наружу не смотрел. Его лицо было обращено в сумрак гостиной. Угольки в камине превратились в пепел, комнату наполнил сырой и мягкий воздух облачного вечера, такого тихого, что в доносившемся журчании ручья по дороге на Гиммертон можно было разобрать плеск и бурление там, где вода бежит по гальке или огибает большие камни, выше которых ей не подняться. У меня вырвался недовольный возглас, когда я заметила погасший камин, и я начала по очереди закрывать все рамы, пока не дошла до его окна.

– Закрыть? – спросила я, надеясь вернуть хозяина к действительности, ибо он стоял, не шевелясь.

При этих словах его черты озарила вспышка света в камине. О, мистер Локвуд, не могу выразить, в какой ужас пришла я в то мгновение! Эти бездонные черные глаза, улыбка и мертвенная бледность! Мне почудилось, что предо мною не мистер Хитклиф, а привидение, и от страха я чуть не выпустила свечку из рук, и ее фитиль потух.

– Да, закрой, – ответил знакомый голос. – Какая же ты неловкая! Зачем было держать свечу горизонтально? Пойди и скорее принеси другую.

Я поспешила вон из комнаты в глупейшем страхе.

– Хозяин хочет, чтобы ты принес ему свечку и развел огонь в камине, – сказала я Джозефу.

Сама я никак не решалась снова туда войти.

Джозеф набрал в совок несколько горящих углей и пошел, но сразу с ними же и вернулся, неся в другой руке еще и поднос с едой, объяснив, что мистер Хитклиф ложится спать и сегодня ужинать не желает. В ту же минуту мы услышали, как он поднялся наверх, но в свою комнату не пошел, а повернул в ту, где стоит кровать с раздвижными панелями. Там окно, как я уже вам говорила, достаточно широкое, в него кто угодно пролезет, и я предположила, что он собирается на очередную ночную прогулку, но не хочет, чтобы мы о ней заподозрили.

«Неужто он оборотень или вампир?» – подумала я. Мне доводилось читать об этих исчадиях ада, принявших человеческое обличье. Но потом я вспомнила, как нянчилась с Хитклифом в детстве, как на моих глазах он стал юношей, как я наблюдала за ним на протяжении почти всей его жизни. И что за нелепость – поддаться этому глупому страху! «Но откуда он взялся, этот смуглый мальчик, которого на свою беду приютил добрый человек?» – нашептывало мне суеверие, когда я потихоньку проваливалась в сон. И в полусне я мучила себя, придумывая для Хитклифа подходящую родословную, снова перебирала свои мысли и отслеживала его жизнь, воображая все новые мрачные подробности, и наконец представила себе его смерть и похороны, про которые я помню только, что страшно расстроилась, ибо мне нужно было продиктовать надпись на памятнике и дать указания могильщику. Но, поскольку у Хитклифа не было фамилии и мы не знали даты его рождения, пришлось начертать лишь одно слово: «Хитклиф». Так потом все и случилось. Если вы пойдете на кладбище, то на его могильном камне прочтете только его имя и дату смерти.