Уладив это небольшое разногласие, они снова стали друзьями и с усердием, как ученик и учительница, принялись за разнообразные занятия. Закончив работу, я пришла посидеть с ними, и мне было так спокойно и приятно смотреть на них, что я потеряла счет времени. Знаете, они ведь оба в каком-то смысле мои дети. Я давно гордилась одной, а ныне чувствовала, что и второй будет источником неменьшей радости. Его честная, добрая натура и природный ум быстро разогнали тучи невежества и униженности, под которыми он был взращен, а искренняя похвала Кэтрин подхлестывала его прилежание. Чем более просветлялся ум Гэртона, тем светлее становилось и его лицо, добавляя его чертам одухотворенности и благородства. Мне едва верилось, что это тот же самый человек, с которым мы встретились, когда я отыскала свою маленькую барышню в «Грозовом перевале» после ее путешествия к Пенистон-Крэгу. Пока я за них радовалась, а они трудились над книгами, спустились сумерки, и с ними вернулся домой хозяин. Он появился неожиданно, войдя через парадную дверь, и сразу увидел нас троих, прежде чем мы успели поднять головы и, в свою очередь, посмотреть на него. Что ж, подумала я, нет ничего более приятного и безобидного, чем эта картина, и весьма стыдно будет ему начинать браниться. Красные отблески огня освещали их красивые головы и выхватывали из тени лица, оживленные живой детской любознательностью, ибо, хотя Гэртону было двадцать три, а Кэтрин восемнадцать, каждый из них еще не испытывал и не выказывал чувств, свойственных трезвой, лишенной иллюзий зрелости, и столько нового им еще предстояло узнать и ощутить.
Они вместе подняли на него взгляд. Возможно, вы не замечали, что глаза у них очень похожи – и это глаза Кэтрин Эрншо. Наша юная Кэти не имеет другого сходства с ней, кроме разве что широкого лба и некоего изгиба ноздрей, который, хочет она того или нет, придает ей высокомерный вид. Но сходство Гэртона сильнее. Оно заметно всегда, но в тот раз казалось особенно разительным, потому что все чувства юноши были обострены, а ум направлен на непривычную деятельность. Думаю, это сходство и обезоружило мистера Хитклифа. Он подошел к камину с заметным волнением, но оно быстро улеглось, стоило ему посмотреть на молодого человека – или, скорее всего, оно изменило свою природу, ибо никуда не исчезло. Он взял из рук Гэртона книгу и взглянул на открытую страницу, затем вернул ее безо всяких слов и сделал знак Кэтрин удалиться. Ее товарищ, немного помедлив, вышел следом, да и я собралась было за ними, но Хитклиф попросил меня остаться сидеть, где сижу.
– Как плачевно все кончилось, да? – заметил он, поразмыслив над увиденным. – Абсурдное завершение моих неимоверных усилий. Я нахожу рычаги и мотыги, дабы разрушить оба дома, работаю над собой в надежде совершить подвиг Геракла и, когда все готово и все в моей власти, вдруг обнаруживаю, что мое желание сорвать кровлю с обеих крыш улетучилось! Мои старые враги так и не одержали надо мною победы. И теперь бы самое время отомстить и их потомкам. Я могу это сделать, и ничто меня не остановит. Но что в том проку? Мне не хочется наносить удар. Лень даже поднять руку. Выходит, что все это время я так старался лишь для того, чтобы проявить одно чудесное качество – великодушие. Однако дело вовсе не в этом: я утратил способность наслаждаться разрушением и слишком ленив, чтобы разрушать просто так.
Нелли, близится какая-то странная перемена, и нынче я пребываю под ее сенью. Меня почти перестала интересовать моя повседневная жизнь, я едва вспоминаю, что надо есть и пить. Те двое, что только что вышли из комнаты, – единственные, кто сохраняет для меня материальную сущность, и сущность эта причиняет мне боль, доходящую до агонии. О Кэтрин я говорить не буду и даже думать не хочу, но, честное слово, лучше бы она исчезла. Ее присутствие приводит меня в исступление. А вот Гэртон вызывает иные чувства, и все же, если бы я мог, не показавшись сумасшедшим, никогда не видеть его, я бы это устроил. Ты, наверное, решишь, что я и впрямь склонен к безумию, – добавил он, попытавшись усмехнуться, – если я опишу тебе тысячи видов былых ассоциаций и идей, которые он пробуждает во мне или же воплощает собою. Но ведь ты не станешь никому передавать того, что я скажу, а мысли мои всегда столь потаенны, что хочется наконец поддаться искушению с кем-то их разделить.
Пять минут назад Гэртон показался мне не живым человеком, а воплощением моей юности. Такие разные ощущения вызвал он у меня, что я не в силах был с ним разумно заговорить. Во-первых, его поразительное сходство с Кэтрин так страшно связывает его с нею. Однако это отнюдь не самое главное, хотя ты, может, считаешь, что именно в нем кроется сильнейшее его воздействие на мое воображение. Но, скажи, есть ли на свете то, что не связано для меня с Кэти, что не напоминает мне о ней? Даже когда я смотрю на этот пол, то вижу, как на плитах проступают черты ее лица. В каждом облаке, в каждом дереве – в ночном воздухе и в мелькающих перед глазами дневных предметах – меня преследует ее образ. Самые обычные лица мужчин и женщин – и мое собственное лицо – дразнят меня этим сходством. Весь мир – это жуткое скопище примет, говорящих мне, что она жила когда-то, но я ее потерял!
Так вот, самый вид Гэртона был призраком моей бессмертной любви, моих яростных усилий удержать то, что принадлежит мне по праву, моего унижения, моей гордости, моего счастья и моей муки…
Но пересказывать тебе свои мысли – чистое безумие, разве что они помогут тебе лучше понять, отчего, не склонный к вечному одиночеству, я вижу в обществе Гэртона не благо, а пагубное умножение непрестанных своих мучений. Отчасти это объясняет, почему мне безразлична их дружба с кузиной. Они оба меня более не интересуют.
– Но что вы имели в виду, сказав о перемене, мистер Хитклиф? – спросила я, встревоженная его тоном, хотя у меня не было опасений, что он лишится разума или умрет; судя по всему, хозяин был вполне крепок и здоров. Что до его рассудка, то ему с детства нравилось задумываться о мрачных предметах и предаваться странным фантазиям. Да, у него была одна неотвязная мысль – о его почившем идеале, но во всех других отношениях ум Хитклифа был так же ясен, как мой.
– Я не узна́ю, пока она не наступит, – ответил он. – Сейчас я только предчувствую.
– Может, вам нездоровится? – спросила я.
– Нет, Нелли, я здоров.
– И вы не боитесь умереть? – продолжала я.
– Боюсь? Нет! – ответил он. – У меня нет ни боязни, ни предчувствия, ни надежды умереть. С чего бы? С моим крепким сложением, умеренным образом жизни, безвредными занятиями я должен топтать эту землю – и, скорее всего, так оно и будет, – пока моя голова не побелеет. И все же так жить дальше я не могу. Мне почти приходится напоминать самому себе, что надо дышать, а сердцу – что надо биться. Это как сгибать тугую пружину. Лишь принуждением заставляю я себя совершать самые ничтожные поступки, не подкрепленные ни единой мыслью, принуждением заставляю я себя замечать живых и неживых, если они не сопряжены с одной моей всеохватной мыслью. У меня есть только одно желание, и все мое существо и способности нацелены на его достижение. Я жаждал так долго и непоколебимо, что убежден, мое желание осуществится – и скоро, потому что оно пожрало всю мою жизнь. Меня снедает предчувствие его свершения. От этих признаний мне легче не стало, но они могут сделать понятными некоторые без того необъяснимые перепады в моем настроении. О Боже! Как долго тянется битва, скорей бы уж пришел ей конец!
Он зашагал по комнате, бормоча себе под нос ужасные вещи, пока я не склонилась к мысли, что, как утверждал Джозеф, совесть заставила его сердце терзаться, точно в аду. И мне очень захотелось узнать, чем же все это кончится. Хотя раньше Хитклиф почти всегда скрывал свое душевное состояние, и даже по его виду мало что можно было понять, я не сомневалась, что именно эти ощущения носил он в себе, как сам только что признался. Однако ни одна душа по его повадке не догадалась бы об этом. Ведь и вы тоже не догадались, мистер Локвуд, когда встретились с ним. В ту пору, о которой я веду речь, он ничуть не изменился, только больше времени проводил в одиночестве, а в обществе других людей меньше говорил.
