Я едва сдержала улыбку, видя такую неприязнь к бедняге, который был прекрасно сложен, силен, крепок, прямо кровь с молоком, и к тому же имел приятные черты лица. Правда, одежда на нем больше подходила для работы на ферме или для скитаний по вересковым полям во время охоты на кроликов или дичь. И все-таки, мне казалось, что в его внешности проявились признаки лучших качеств, чем те, что присущи были его отцу. Хорошие, но неухоженные ростки, конечно, потерялись среди диких сорняков, заглушивших их своим буйным ростом, однако они свидетельствовали об изобильной, плодородной почве, которая при более благоприятных обстоятельствах могла бы дать богатый урожай. Полагаю, мистер Хитклиф не обижал юношу физически – из-за присущего мальчику бесстрашного нрава, который не способствовал желанию наказывать его таким способом. В Гэртоне не было ни капли робкой покорности, которая, по мысли Хитклифа, придала бы приятную остроту подобным истязаниям. По-видимому, свое мщение Хитклиф решил свести к воспитанию паренька в грубости и невежестве. Опекун не учил Гэртона ни читать, ни писать, никогда не попрекал за дурные привычки, лишь бы они не мешали ему самому, никогда не наставлял его на путь добродетели и ни словом не предостерегал от греховных поступков. Судя по слухам, что до меня доходили, Джозеф также приложил руку к извращению характера молодого человека, ибо по своему недомыслию относился к нему пристрастно – еще в детстве он льстил ему и баловал его, потому что видел в Гэртоне главу древнего рода. Но когда Кэтрин Эрншо и Хитклиф были совсем юные, старик вечно попрекал их: они-де выводят из себя хозяина, и из-за их «гадких поступков» тот ищет утешения в выпивке. Теперь всю вину за дурные качества Гэртона Джозеф возлагал на человека, завладевшего всем его имуществом. Когда парень сыпал проклятиями или вел себя недостойно, старик не вмешивался, по-видимому, получая удовлетворение от того, как низко тот падает. Он понимал, что юноша обречен, что душа его будет осуждена на вечные муки, но ему думалось, что отвечать за это придется Хитклифу. «Кровь Гэртона падет на его голову», – эта мысль особенно грела воображение старика. Джозеф научил мальчика гордиться именем своих предков. Он мог бы, если бы осмелился, воспитать в нем и ненависть к нынешнему владельцу «Грозового перевала», но страх перед этим владельцем граничил с суеверным ужасом, и потому свои чувства Джозеф выражал невнятными намеками и обещаниями кары небесной. Не могу сказать, что я хорошо осведомлена о том, как в те годы протекала жизнь в «Грозовом перевале». Передаю вам лишь слухи, ибо сама я видела немного. В деревне поговаривали, что мистер Хитклиф скуп и крайне суров с арендаторами, но благодаря женскому присмотру дом его вновь обрел былой уют, и сцены гульбы, привычные для той поры, когда хозяином был Хиндли, больше не разыгрывались в этих стенах. Из-за своего хмурого нрава Хитклиф ни с кем не искал знакомств – ни с добрыми людьми, ни с дурными. Таким он и остался до сегодняшнего дня.
Впрочем, я отвлеклась, а история моя, меж тем, стоит на месте. Мисс Кэти отказалась принять в знак примирения терьера и потребовала, чтобы ей вернули ее собак, Чарли и Феникса. Псов привели – оба приплелись, хромая, с опущенными головами. Так мы и отправились домой – каждый в подавленном настроении. Мне не удавалось выведать у моей маленькой леди подробностей произошедшего в тот день, за исключением следующих – целью ее, как я и предполагала, было путешествие к Пенистон-Крэгу, она без приключений добралась до ворот фермерского дома, и тут появился Гэртон в сопровождении нескольких собак, которые набросились на ее «караван». Прежде чем хозяева смогли растащить дерущихся, битва разгорелась нешуточная. Так Кэтрин познакомилась с Гэртоном. Девочка объяснила ему, кто она такая, куда направляется, и попросила показать дорогу, и в конце концов он, поддавшись ее очарованию, согласился ее сопровождать. Юноша рассказал ей про таинственную Пещеру Фей и про два десятка иных удивительных мест. Но, будучи в опале, я не удостоилась описания всех увиденных ею чудес. Однако поняла, что провожатый вызывал у Кэти симпатию до той минуты, пока она не оскорбила его, назвав слугою, а служанка Хитклифа не задела чувств девочки, заявив, что парень приходится ей двоюродным братом. Кроме того, грубые слова Гэртона, адресованные Кэти, ранили ее очень больно. Ее, которую все в «Дроздах» неизменно называли «милая моя», «дорогая», «принцесса» и «ангел», посмел так ужасно оскорбить какой-то шут гороховый! Это не укладывалось у Кэти в голове. Мне пришлось долго уговаривать ее, чтобы она пообещала не делиться своими горестями с отцом. Я объяснила, что ее папочка противится всякому нашему общению с обитателями «Грозового перевала» и будет опечален, если узнает, что она все-таки там побывала. Но больше всего я напирала на то обстоятельство, что, если она откроет ему, что я пренебрегла его распоряжением, он наверняка ужасно рассердится, и мне придется оставить поместье. Этого Кэти допустить не могла. Она дала слово молчать и сдержала его – ради меня. Все-таки она была славной девочкой.
Глава 19
В письме с черною каймою мы прочли день возвращения моего хозяина. Изабелла умерла, и мистер Линтон просил меня заказать траурное платье для дочери, а также приготовить комнату и все необходимое для юного племянника. Кэтрин прыгала от радости, что наконец-то увидит батюшку, и с живым энтузиазмом строила догадки о бесчисленных достоинствах своего «настоящего» двоюродного братца. Наступил вечер их ожидаемого приезда. С раннего утра она отдавала распоряжения, касающиеся различных мелких дел, и теперь, надев новое черное платье – смерть бедной тетушки не вызвала у нее особенных переживаний, – она то и дело упрашивала меня выйти прогуляться им навстречу, и мне пришлось согласиться.
– Линтон всего на полгода младше меня, – щебетала она, пока мы неспешно пробирались по кочкам и ямкам мшистого торфяника под тенью деревьев. – Как чудесно будет с ним играть! Тетя Изабелла когда-то прислала батюшке его прелестный локон. У него волосы светлее, чем мои, – совсем льняные, но тоже очень красивые. Я храню этот локон в стеклянной шкатулке, и мне всегда так хотелось увидеть мальчика, которому он принадлежит. Ах, как я счастлива! И папочка, дорогой мой папочка! Эллен, давай побежим! Давай побежим!
Она много раз убегала вперед, возвращалась, вновь убегала, прежде чем я ровным шагом дошла до ворот. Там она села у тропинки на покрытый травою склон и попыталась терпеливо ждать, что, конечно, было невозможно. Кэтрин ни минуты не могла усидеть на месте.
– Как долго они едут! – восклицала она. – Ой, я вижу пыль над дорогой. Это они? Нет! Ну когда же они будут здесь? Может, еще немного пройдем вперед – полмили, Эллен, всего полмили? Скажи «да»! Вон до той березовой рощицы у поворота!
Я решительно отказывалась. Но наконец ее нетерпеливое ожидание закончилось – на дороге показался экипаж. Различив лицо отца, выглядывавшего из окошка, мисс Кэти, завизжав от радости, протянула к нему руки. Он вышел из кареты почитай с таким же счастливым видом, как у нее, и прошло немало времени, прежде чем они вспомнили, что не одни. Пока они осыпали друг дружку ласками, я заглянула в карету. Линтон спал в уголке, завернутый в теплый, подбитый мехом плащ, словно на дворе была зима. Бледный, болезненный, изнеженный мальчик, его можно было принять за младшего брата моего хозяина, так они были похожи, но в лице ребенка чувствовалась несвойственная Эдгару Линтону брюзгливость. Хозяин заметил, что я смотрю на мальчика, и, пожав мне руку, попросил закрыть дверцу и не мешать племяннику, ибо путешествие его утомило. Кэти тоже с радостью заглянула бы хоть одним глазком, но отец подозвал ее к себе, и они пошли по парку к дому, а я поспешила вперед предупредить прислугу.
– Так вот, душа моя, – сказал мистер Линтон, обращаясь к дочери, когда они остановились на крыльце у парадного входа, – твой кузен не так крепок и весел, как ты. И не забудь, что он только что потерял мать. Поэтому не жди, что он станет сразу же с тобой играть и резвиться. И не утомляй его разговорами. Пусть посидит спокойно хотя бы сегодня вечером, хорошо?
