– Я уже устала терпеть, – ответила я. – И была бы рада возмездию, лишь бы оно меня не задело. Предательство и насилие – обоюдоострое оружие. Оно ранит того, кто к нему прибегает, сильнее, чем того, на кого направлено.

– Предательство и насилие – это справедливая плата за предательство и насилие! – вскричал Хиндли. – Миссис Хитклиф, прошу вас ничего не предпринимать, сидеть тихо и молчать. Скажите, вы готовы на это? Я уверен, что вы получите такое же наслаждение, как и я, когда у вас на глазах этот дьявол исчезнет с лица земли. Вам он принесет смерть, если вы его не перехитрите, да и меня погубит. Будь он проклят, чертов наглец! Барабанит в дверь, словно уже стал хозяином в моем доме! Обещайте держать язык за зубами, и прежде чем пробьют часы, а сейчас без трех минут час, вы станете свободной женщиной!

Хиндли вынул из-за пазухи оружие, которое я описывала вам в письме, и хотел уже потушить свечу, но я быстро отодвинула ее и схватила его за руку.

– Я не буду держать язык за зубами, – сказала я. – Не трогайте его. Просто не открывайте дверь и сидите тихо.

– Нет! Я принял решение и, клянусь Богом, выполню, что задумал! – закричал этот отчаявшийся человек. – Сделаю вам добро против вашей воли и восстановлю справедливость для Гэртона! И не надо ломать голову над тем, как помочь мне выпутаться. Кэтрин мертва. Никто на этом свете не будет обо мне сожалеть или стыдиться за меня, если я сию же минуту перережу себе горло. Пора всему положить конец!

С тем же успехом я могла бы сражаться с медведем или урезонивать сумасшедшего. Единственное, что мне оставалось, – это подбежать к окну и предупредить намеченную жертву об уготованной ей судьбе.

– Сегодня поищите себе убежище в другом месте! – крикнула я торжествующе. – Мистер Эрншо намерен застрелить вас, если вы не прекратите ломиться в дом.

– Лучше открой дверь, ты… – ответил он, наградив меня таким изысканным прозвищем, что лучше не повторять.

– Я не собираюсь вмешиваться, – парировала я. – Входите, и пускай вас пристрелят, коли желаете. Свой долг я выполнила.

С этими словами я закрыла окно и вернулась в свой угол у камина, не пытаясь лицемерно изображать беспокойство из-за грозящей Хитклифу опасности. Эрншо принялся осыпать меня проклятиями, говорил, что я все еще люблю негодяя, и нещадно бранил за малодушие. Я же в глубине души думала (и совесть меня совсем не мучила), каким благодеянием это станет для Эрншо, если Хитклиф избавит его от страданий, и каким благодеянием для меня, если Эрншо отправит Хитклифа в уготованную ему обитель! Пока я предавалась этим мыслям, на пол позади меня с грохотом рухнула выбитая негодяем оконная створка, и в комнату заглянуло его злобное черное лицо. Но слишком частый переплет окна мешал Хитклифу просунуть плечи, и я улыбнулась, радуясь воображаемой безопасности. Его волосы и одежда были белыми от снега, острые каннибальские зубы, оскаленные от холода и ярости, сверкали в темноте.

– Изабелла, впусти меня или пожалеешь! – «возопил» он, как сказал бы Джозеф.

– Я не могу потворствовать убийству, – ответила я. – Мистер Хиндли стоит наготове с ножом и заряженным пистолетом.

– Тогда впусти через дверь на кухне.

– Хиндли окажется там быстрее меня, – сказала я. – Невелика, видно, ваша любовь, раз вы так боитесь снегопада! Мы спокойно спали в своих постелях, пока светила летняя луна, но стоило подуть зимнему ветру, как вам понадобилось прятаться в доме! На вашем месте, Хитклиф, я бы пошла на кладбище, упала на ее могилу и умерла там, как верная собака. Ведь теперь вам нет смысла жить на белом свете, не правда ли? Вы очень доходчиво объяснили мне, что Кэтрин была для вас единственной радостью в жизни. Не представляю, как вы собираетесь существовать после такой утраты.

– Он там, да? – закричал Хиндли, бросившись к проему. – Мне только бы руку просунуть, и я его застрелю!

Боюсь, Эллен, вы сочтете меня дурным человеком, но вы ведь всего не знаете, так что не судите. Я бы ни за что не помогала и не потворствовала попытке отнять даже такую жизнь. Да, это правда, я желала ему смерти и поэтому была ужасно раздосадована и взволнована, испугавшись последствий своих издевательских слов, когда Хитклиф кинулся на пистолет Эрншо и вырвал оружие из его рук.

Раздался выстрел, и нож, отскочив на пружине назад, вонзился в запястье своего владельца. Хитклиф с силой выдернул его, изодрав руку нападавшего, и сунул окровавленное оружие себе в карман. Потом поднял с земли камень, разбил им деревянную перегородку, разделявшую створки, и запрыгнул внутрь. Его противник потерял сознание от ужасной боли и свалился на пол, обливаясь кровью, которая хлестала из артерии или крупной вены. Мерзавец стал его бить, пинать ногами и колотить головой о плиты пола, одновременно держа меня одной рукой, чтобы я не могла позвать на помощь Джозефа. Он проявил нечеловеческое самообладание, удержавшись, чтобы не забить Эрншо до смерти. С трудом дыша, он все же наконец остановился и перетащил с виду совершенно безжизненное тело на скамью. Там оторвал рукав от кафтана Эрншо и без церемоний, кое-как перевязал рану, не переставая плеваться и браниться с тем же ожесточением, с каким до этого избивал. Высвободившись, я, не теряя ни минуты, побежала за Джозефом, и тот, понемногу сообразив, что я торопливо ему втолковывала, поспешил вниз, перескакивая через ступеньку и охая:

– Что ж делать-то? Делать-то что?

– Вот что делать! – прогремел голос Хитклифа. – Твой хозяин спятил, и, если он протянет еще хотя бы месяц, я сдам его в сумасшедший дом. Какого дьявола ты запер дом, когда я еще не вернулся, ты, беззубый старый пес? Чего стоишь и бормочешь? Пойди сюда! Я не собираюсь с ним нянчиться. Смой кровь. И следи за свечкой – от Хиндли разит, как от винной бочки!

– Так, выходит, вы его надумали прикончить! – завопил Джозеф, в ужасе воздев к небу глаза и руки. – Никогда я такого не видывал! Господи, дай…

Хитклиф повалил старика на колени посреди лужи крови и швырнул ему полотенце, но вместо того, чтобы вытирать пол, Джозеф сложил на груди руки и принялся бубнить молитву, вызвав у меня смех своим удивительным слогом. Я пребывала в таком состоянии, когда уже ничто не может испугать. Такая бесшабашность охватывает преступника у подножия эшафота.

– Про тебя-то я и забыл! – сказал злодей. – Приберешь здесь все. А ну, вставай на колени! Значит, ты была с ним заодно? Признавайся, змея! Вот работа как раз по тебе!

Он стал трясти меня так, что зубы застучали, а потом пихнул на пол рядом с Джозефом, который дочитал, как положено, свою молитву и, поднявшись, объявил, что немедленно отправляется в «Дрозды». Мистер Линтон, мол, судья, и, пусть у него почили хоть пятьдесят жен, он обязан расследовать это дело. Старик был настолько тверд в своей решимости, что Хитклиф счел благоразумным заставить меня вкратце поведать ему, что именно только что произошло. Он стоял надо мной, дыша злобою, а я с неохотой описывала случившееся в ответ на его вопросы. Мне с трудом удалось убедить старика, особенно по причине моего крайнего нежелания отвечать, что это не Хитклиф напал на Эрншо, а наоборот. Однако вскоре мистер Эрншо подал признаки жизни, и Джозеф, уверившись, что хозяин жив, поспешил влить ему в рот немного алкоголя, благодаря чему Хиндли пришел в себя и зашевелился. Хитклиф хорошо понимал, что враг его, будучи в беспамятстве, не ведал, как он с ним обошелся, поэтому заявил, что Эрншо был мертвецки пьян и он готов оставить без внимания его отвратительное поведение, но советует лечь в постель. К моей радости, после этого разумного заявления Хитклиф удалился, Хиндли растянулся на скамье перед огнем, а я пошла к себе в комнату, удивляясь, что так легко отделалась.

Сегодня утром, когда я спустилась вниз за полчаса до полудня, мистер Эрншо сидел у огня совершенно больной. Его злой гений, почти такой же исхудавший и мертвенно-бледный, стоял, прислонясь к каминной полке. Ни тот, ни другой, казалось, не имели желания приступить к обеду. Я подождала и, когда на столе уже все остыло, в одиночестве принялась за еду. Ничто не портило мне аппетит, и я даже чувствовала удовлетворение и некоторое превосходство, когда бросала взгляд на этих двоих, не проронивших ни единого слова, и с приятностью отметила про себя, что совесть моя чиста. Закончив обед, я решилась на необычную вольность – подошла к огню, обойдя скамью мистера Эрншо, и опустилась на колени в уголке рядом с ним.