Хитклиф на меня не смотрел, и я почти без боязни вгляделась в его черты, словно окаменевшие. На его лоб, который когда-то казался мне таким мужественным, а теперь виделся дьявольским, легла неизбывная мрачная тень; глаза василиска погасли от бессонных ночей и, вероятно, слез, ибо ресницы были влажными; на губах, уже не кривившихся в злобной ухмылке, лежала печать невыразимой печали. Будь на его месте кто-то другой, я бы, видя такое горе, прониклась сочувствием. Но страдание Хитклифа вызвало у меня лишь радость, и, хотя, наверное, неблагородно оскорблять поверженного врага, я не смогла упустить возможность уколоть его еще раз. Благодаря его слабости мне выпал случай получить удовольствие, отомстив ему злом за зло.
– Ох, барышня, как вам, не стыдно! – прервала я ее. – Можно подумать, вы никогда не читали Библию. Коли Господь поражает наших врагов, мы должны этим удовлетвориться. Подло и самонадеянно добавлять свое наказание к тому, что послал Всевышний.
– Эллен, я готова признать, что так и есть, – продолжала она, – но какое несчастье, ниспосланное Хитклифу, удовлетворило бы меня, если бы я не приложила к нему руку? По мне, пусть лучше он страдает меньше, но по моей воле, и при этом знает, что именно я тому причиною. О, у меня к Хитклифу большой счет! И простить я его могу лишь при одном условии. Если это будет око за око, зуб за зуб, и за каждое мое мучение я воздам ему таким же, унизив его, как он унизил меня. А раз он первым причинил мне зло, пусть первым просит прощения, и тогда – только тогда, Эллен, – вы увидите, что во мне осталось великодушие. Но поскольку отомстить ему я не смогу, поэтому я его и не прощу. Хиндли захотел пить, я передала ему бокал и спросила, как он себя чувствует.
– Не так плохо, как хотелось бы, – был ответ. – Помимо того, что болит рука, все тело ломит так, будто я сражался с легионом бесов.
– Ничего удивительного, – отозвалась я. – Кэтрин когда-то хвалилась, что защищает вас от физического насилия. Она подразумевала, что, из боязни ее обидеть, кое-кто вас никогда не тронет. Хорошо, что мертвецы не встают из могил, иначе прошлой ночью дух Кэтрин стал бы свидетелем отвратительной сцены! Нет ли у вас синяков и ссадин на груди и плечах?
– Не знаю, – ответил он. – Но что вы хотите сказать? Он осмелился бить меня, лежачего?
– Он швырнул вас на пол, топтал и пинал, – прошептала я. – И с пеной у рта готов был растерзать вас зубами, потому что он человек лишь наполовину, а может, и того меньше – остальное в нем от сатаны.
Мистер Эрншо, как и я, поднял взгляд на нашего общего недруга, который, поглощенный своим страданием, казалось, не замечал ничего вокруг. Чем дольше он стоял там, тем яснее проявлялось в его чертах злодейство помыслов.
– О, если бы бог дал мне силы задушить его в моей предсмертной агонии, я бы с радостью отправился в ад! – нетерпеливо простонал Эрншо и, корчась от боли, попробовал подняться, но, осознав невозможность борьбы, в отчаянии рухнул на скамью.
– Нет, достаточно того, что он уже убил одного человека из вашей семьи, – громко сказала я. – В «Дроздах» все знают, что, если бы не мистер Хитклиф, ваша сестра сейчас была бы жива. Выходит, лучше, чтобы он кого-то ненавидел, а не любил. Только вспомню, как мы были счастливы раньше и как счастлива была Кэтрин, так и хочется проклясть тот день, когда он появился.
Вероятно, Хитклиф осознал скорее правоту моих слов, чем то, с каким настроением они были сказаны. Я видела, что до него дошел их смысл, ибо он глубоко вздохнул, силясь подавить рыдания, а из глаз на пепел в камине полились слезы. Я взглянула на него в упор и презрительно рассмеялась. Мгновенно две черные адские пропасти уставились на меня, однако черт, обычно таившийся в них, был на этот раз скрыт влагою и едва различим. Посему я отважилась снова издевательски рассмеяться.
– Встань и скройся с глаз моих, – произнес этот человек, охваченный горем.
Вернее, я догадалась, что он так сказал, потому что его голос был еле слышен.
– Прошу прощения, – отозвалась я, – но я тоже любила Кэтрин; и ее брат нуждается в уходе, который, ради нее, я ему обеспечу. Теперь, когда Кэтрин больше нет с нами, я вижу ее в Хиндли. Он такой же, как она, черноглазый, хотя вы пытались выбить ему глаза, и поэтому сейчас они красные. И у него…
– Поднимайся, подлая бестолочь, пока я не забил тебя до смерти! – заорал он, сделав движение, которое заставило меня встать.
– Но знаете, – продолжала я, приготовившись, если понадобится, отскочить, – если бы бедняжка Кэтрин доверилась вам и согласилась зваться нелепым, презренным, унизительным именем миссис Хитклиф, то вы вскоре наблюдали бы ту же картину. Уж она бы не терпела молча ваши гнусные выходки. Ее отвращение и ненависть обрели бы голос.
Спинка скамьи, на которой сидел Эрншо, не давала Хитклифу до меня добраться, тогда он схватил со стола нож и метнул мне в голову. Острие вонзилось чуть ниже уха и прервало меня на полуслове. Выдернув нож, я отбежала к двери и бросила ему еще несколько слов, надеюсь, ранивших его сильнее, чем посланное в меня оружие. Последнее, что я увидела, – это то, как он в ярости ринулся следом, но попал в объятия хозяина дома и они оба, сцепившись, покатились по полу перед камином. Убегая через кухню, я велела Джозефу поспешить на помощь хозяину. Потом чуть не сбила с ног Гэртона, который, стоя в дверях, подвешивал на спинку стула новорожденных щенков. И счастливая, словно вырвавшаяся из чистилища душа, я понеслась, перепрыгивая через ямы, вниз по крутой дороге, но потом, когда дорога стала петлять, бросилась напрямик через вересковую пустошь, то скатываясь с насыпей, то увязая в болоте, неизменно подгоняя себя и приближаясь, точно на свет маяка, к поместью «Дрозды». Я скорее согласилась бы терпеть вечные муки в аду, чем еще на одну ночь оставаться под крышей «Грозового перевала».
Изабелла закончила рассказ и выпила чаю; затем встала, попросила меня помочь надеть принесенные ей шляпу и шаль, и, не обращая внимания на мои мольбы остаться у нас хотя бы на часок, поднялась на стул, поцеловала портреты Эдгара и Кэтрин, а следом и меня, и спустилась к карете в сопровождении Фанни, визжавшей от радости, что вновь она обрела свою госпожу. Изабелла уехала и больше никогда не появлялась в наших краях, но, когда все улеглось, между нею и хозяином наладилась постоянная переписка. Думаю, она обосновалась на юге, неподалеку от Лондона; там через несколько месяцев после побега, она родила сына. Мальчика окрестили Линтоном, и с самого начала мать писала о нем, как о больном и капризном ребенке.
Мистер Хитклиф, однажды повстречав меня в Гиммертоне, спросил, где живет Изабелла. Я отказалась ему сообщить. Он заметил, что большого значения это не имеет, однако ей следует держаться подальше от брата. Она не должна быть с ним, если рассчитывает, что Хитклиф будет ее содержать. Хотя я ничего ему не открыла, от какого-то слуги он все же узнал и где проживает Изабелла, и что она родила ребенка. Хитклиф не досаждал жене, но, думаю, такой подарок она получила лишь благодаря его отвращению к ней. Хитклиф, встречаясь со мною, часто спрашивал о младенце и однажды, услышав его имя, мрачно усмехнулся и спросил:
– Значит, они хотят, чтобы я и его ненавидел?
– По-моему, они хотят, чтобы вы вовсе ничего о нем не знали, – ответила я.
– Я получу его, когда пожелаю. Им следует иметь это в виду.
К счастью, мать ребенка умерла до того, как Хитклиф осуществил свою угрозу – лет через тринадцать после смерти Кэтрин. Линтону тогда было двенадцать или чуть больше.
На следующий день после неожиданного появления Изабеллы в поместье у меня не было возможности поговорить с хозяином. Он пресекал все попытки разговора, ибо был не в состоянии ничего обсуждать. Когда же я смогла добиться, чтобы он выслушал меня, я поняла, что он рад уходу сестры от мужа – человека этого он ненавидел с особой силой, несмотря на свою мягкую натуру. Столь глубоким и болезненным было его отвращение к Хитклифу, что он избегал мест, где мог увидеть его или услышать о нем. Это обстоятельство вместе с горем утраты сделали мистера Линтона настоящим отшельником. Он перестал исполнять судейские обязанности, даже бросил посещать церковь, избегал появляться в Гиммертоне и вел совершенно уединенную жизнь, ограниченную угодьями «Дроздов» и парком, лишь иногда бродя по пустоши или навещая могилу жены – чаще вечером или ранним утром, пока не вышли на прогулку другие. Но Линтон был слишком хорошим человеком, чтобы бесконечно предаваться унынию. Он не молил, чтобы ему являлся дух Кэтрин. Время принесло ему смирение и печаль более сладостные, чем обычная радость. Линтон хранил память жены с горячей и нежной любовью и надеялся, что они встретятся в лучшем мире, где – он в этом не сомневался – пребывала покойная.
