– Говорите медленнее, мисс, – прервала я ее, – иначе собьете повязку на голове, и рана снова начнет кровоточить. Выпейте чаю, переведите дух и не смейтесь больше. К несчастью, смех под этой крышей сейчас неуместен, да и в ваших обстоятельствах тоже!
– Истинная правда! – ответила она. – Ну что за ребенок! Вопит, не умолкая! Скажите, пусть его заберут отсюда хоть на час. Дольше я не останусь.
Я позвонила и поручила девочку заботам горничной, а затем спросила Изабеллу, что побудило ее бежать из «Грозового перевала» в таком виде и куда она думает податься, если не хочет оставаться у нас.
– Конечно, мне следовало бы остаться здесь, – ответила она, – по двум причинам: чтобы поддержать Эдгара и позаботиться о младенце, а еще потому, что «Дрозды» – мой настоящий дом. Но, поверьте, этот человек ничего подобного не допустит. Думаете, он стерпит, что я день ото дня становлюсь здоровее и веселее, думаете, он смирится с мыслью, что жизнь в поместье протекает в мире и спокойствии, и ему не захочется отравить наше благополучие? Теперь-то я могу утверждать, что он совершенно меня не терпит – до такой степени, что, завидев меня или заслышав, в самом деле испытывает глубочайшее отвращение. Я заметила, как при моем появлении его лицо невольно искажается гримасой ненависти отчасти из-за того, что ему известны веские причины, по которым я испытываю к нему то же чувство, отчасти потому, что я была ему неприятна с самого начала. И вот эта сильнейшая неприязнь внушает мне уверенность, что, если мне удастся замести следы, он не станет гоняться за мною по всей Англии. Поэтому мне надобно скорее бежать отсюда. Я излечилась от моего прежнего желания быть убитой этим человеком. Мне куда больше по душе, чтобы он убил себя! Он очень умело растоптал мою любовь, и нас больше ничего не связывает. Правда, я еще помню, как любила его, и могу смутно представить, как могла бы любить, если бы… нет, нет! Даже полюби он меня без памяти, его дьявольская природа так или иначе дала бы о себе знать. У Кэтрин был страшно извращенный вкус, раз она так сильно им дорожила, хорошо зная, каков он. Чудовище! Хоть бы он вовсе исчез из этого мира и из моей памяти!
– Тише, тише! Он все-таки человек, – сказала я. – Будьте милосерднее. Встречаются люди и похуже.
– Он не человек, – возразила она. – И не может ждать от меня милосердия. Я отдала ему свое сердце, а он истерзал его, убил и швырнул мне обратно. Люди чувствуют сердцем, Эллен, но мое-то разбито, значит, мне нечем сочувствовать ему, и я не буду, хоть бы он стенал до своего смертного дня и умывался из-за Кэтрин кровавыми слезами! Ни за что, ни за что не буду! – Сказав это, Изабелла расплакалась, но быстро смахнула с ресниц слезы и продолжала: – Вы спрашиваете, что толкнуло меня наконец к побегу? Мне представился случай, потому что я раздразнила в нем ярость больше обычного. Чтобы теребить нервы раскаленными щипцами, требуется куда больше хладнокровия, чем для того, чтобы просто дать дубиной по голове. Я довела его до того, что он забыл о своей дьявольской осторожности, которой перед вами так хвастался, и перешел к грубому насилию. Я получала удовольствие, доводя его до белого каления, и это удовольствие пробудило во мне инстинкт самосохранения, поэтому я и сбежала. И если когда-нибудь я попаду к нему в лапы, что ж, пусть попробует мне отомстить!
Вчера, как вам известно, мистер Эрншо должен был присутствовать на похоронах. Поэтому он старался держаться трезвым – относительно трезвым – и не свалился в постель, обезумев от выпивки, в шесть, чтобы подняться таким же пьяным в двенадцать. В результате утром он встал в безнадежно подавленном настроении, готовый к походу в церковь не более, чем к танцам. Ну и уселся у камина и стал опрокидывать один за другим стаканчики джина и бренди.
Хитклиф – меня в дрожь бросает при одном его имени! – почти не появлялся дома с прошлого воскресенья до сегодняшнего дня. Кормили его ангелы или собратья из преисподней, сказать не могу, но с нами он не ел ни разу почти всю неделю. Он приходил домой на рассвете, поднимался к себе и запирал дверь, как будто кому-то пришло бы в голову искать его общества! Там он не переставая молился – только божеством, к которому он взывал, был бесчувственный прах и пепел, а Господь, если он к нему обращался, странным образом мешался с его собственным рогатым создателем! Закончив свои непотребные молитвы – а длились они, пока он не охрипнет или вовсе не потеряет голос, – он снова уходил, и, конечно, в «Дрозды»! Удивляюсь, что Эдгар не послал за констеблем и не упрятал его за решетку. Я же, хоть и была опечалена смертью Кэтрин, воспринимала эту передышку от унизительного гнета как настоящий праздник.
Немного воспрянув духом, я уже могла без слез слушать бесконечные поучения Джозефа и ходить по дому не так, как раньше – точно я перепуганный воришка. Теперь вам бы не показалось, что я готова расплакаться в ответ на любое слово старика, но все-таки они с Гэртоном – отвратительное общество. Куда приятнее сидеть с Хиндли и слушать его жуткие речи, чем с «маленьким хозяйчиком» и его преданным слугой, этим гнусным старикашкой! Когда Хитклиф дома, мне часто приходится прятаться на кухне в их компании или бродить голодной по сырым комнатам, где давно никто не живет. Когда же Хитклифа нет, как было на этой неделе, я ставлю стол и стул в уголке, поближе к камину в гостиной, не обращая внимания на то, что делает мистер Эрншо, и он тоже не мешает мне устраиваться, как я хочу. Сейчас, если его никто не разозлит, он ведет себя спокойнее, чем раньше, – он более мрачен, подавлен, но уже не неистовствует. Джозеф утверждает, что Хиндли, несомненно, стал другим человеком, что Господь проник в его сердце, и теперь он спасся, «точно огнем очищенный». Я с удивлением наблюдаю в нем признаки перемены к лучшему. Однако не мое это дело.
Вчера вечером я сидела допоздна в своем укромном уголке и читала старинные книги. Близилась полночь. Мне так тяжко было идти наверх, когда снаружи бушевала метель, а мысли мои постоянно возвращались к погосту и свежей могиле. Едва я осмеливалась поднять глаза от страницы, как эта печальная картина немедля вставала передо мною. Напротив меня, подперев голову рукой, сидел Хиндли, возможно, думая о том же. Он прекратил беспробудно пить и часа два или три не шевелился и не говорил ни слова. В доме было слышно лишь завывание ветра, иногда сотрясавшего рамы, тихое потрескивание углей и щелканье щипцов, которыми я время от времени снимала нагар с длинного фитиля свечи. Гэртон и Джозеф, должно быть, крепко спали в своих постелях. Было очень, очень грустно. Читая, я глубоко вздыхала, ибо мне казалось, что вся радость исчезла из нашего мира и больше уже не вернется.
Наконец эту скорбную тишину нарушило звяканье щеколды на кухонной двери. Хитклиф вернулся после своего бдения раньше обычного, вероятно, из-за неожиданно грянувшей бури. Но вход через кухню был заперт, и мы услышали, как он пошел вокруг дома, чтобы войти через другую дверь. Я поднялась с восклицанием, недвусмысленно выражавшим мои чувства, что заставило Хиндли, смотревшего на дверь, перевести взгляд на меня.
– Я минут пять подержу его за дверью, – сказал он. – Вы не станете возражать?
– Нет. По мне, держите его там хоть всю ночь, – ответила я. – Очень хорошо! Вставьте ключ в замок и задвиньте засовы.
И прежде чем его гость добрался до парадного входа, Эрншо так и сделал. Потом он вернулся, перенес свой стул к столу и, наклонившись, стал искать в моих глазах сочувствие горячей ненависти, которая пылала в его собственном взгляде. Но не могу сказать, что нашел, ибо он показался мне убийцей, да и сам ощущал себя таковым. Впрочем, Хиндли увидел достаточно, чтобы решиться заговорить.
– Перед вами и мною, – сказал он, – у того человека за дверью накопился большой долг. И коли мы не трусы, нам следует объединиться и заставить его заплатить по счетам. Или вы столь же мягкотелы, как ваш брат? Собираетесь терпеть до последнего и ни разу не попытаетесь отомстить?
