– Ты с ними заодно! – ответила она. – Я не желаю слушать эти измышления. Какой надо быть злой, чтобы пытаться убедить меня, будто на свете нет больше счастья!
Не могу сказать, справилась бы она со своею блажью, если бы осталась наедине с собою, или продолжала бы ее лелеять. Но времени на раздумья у нее не оказалось. На следующий день в соседнем городе собирался съезд мировых судей, и моему хозяину надлежало на нем присутствовать. Мистер Хитклиф, зная, что хозяина нет дома, пришел к нам намного раньше обычного. Кэтрин и Изабелла сидели в библиотеке и дулись друг на друга, но молчали – последняя, встревоженная собственной несдержанностью и опрометчивостью, из-за которой в пылу перепалки выдала свои тайные чувства; первая, по зрелом размышлении, не на шутку обиженная своею золовкою. Кэтрин не прочь была вновь посмеяться над дерзостью Изабеллы, но вместе с тем ей хотелось, чтобы и самой девушке стало не до смеха. И Кэтрин в самом деле рассмеялась, когда увидела, что под окнами проходит Хитклиф. Я как раз подметала пол перед камином и заметила появившуюся на ее губах коварную ухмылку. Изабелла же была так поглощена раздумьями или книгой, которую читала, что, покуда дверь не открылась, ничего не заметила, а тогда уж поздно было убегать – она, конечно, с радостью сделала бы это, появись такая возможность.
– Заходи! Как ты вовремя! – весело воскликнула хозяйка, придвинув еще один стул к огню. – Перед тобою два человека, и необходим третий, дабы растопить меж ними лед; а ты именно тот, кто устроил бы нас обеих. Хитклиф, я с гордостью хочу наконец представить тебе девушку, которая сходит по тебе с ума больше, чем я. Надеюсь, ты польщен. Нет, это не Нелли, не смотри на нее! Сердце моей несчастной юной золовки разбито от одного лишь созерцания твоей телесной и духовной красоты. Теперь ты, если пожелаешь, можешь стать Эдгару зятем! Нет-нет, Изабелла, ты не убежишь, – продолжала она, останавливая с притворной игривостью смущенную девушку, которая поднялась в негодовании. – Мы, словно две кошки, поцапались из-за тебя, Хитклиф, и я уступила под натиском ее преклонения и восхищения тобою. Более того, мне было сказано, что, если бы я повела себя достойно и отступила, моя соперница, какой она себя считает, пустила бы такую стрелу в твое сердце, что ты принадлежал бы ей навсегда, а мой образ был бы предан вечному забвению.
– Кэтрин, – сказала Изабелла, призвав всю свою гордость и прекратив вырываться из державших ее крепких рук, – я была бы признательна, если бы ты говорила правду, а не порочила меня, пусть даже в шутку. Мистер Хитклиф, будьте так добры, попросите вашу подругу отпустить меня. Она забыла, что мы с вами не столь близкие знакомые, и то, что представляется ей забавным, доставляет мне невыразимую боль.
Поскольку гость ничего не ответил, но сел на предложенный стул с видом совершенно безразличным к нежным чувствам Изабеллы, девушка повернулась к своей мучительнице и шепотом взмолилась, чтобы та ее отпустила.
– Ни за что! – в ответ вскричала Кэтрин. – Больше не будешь называть меня собакой на сене! Ты останешься! Кстати, Хитклиф, что-то я не вижу радости по поводу этого приятного известия. Изабелла клянется, что любовь ко мне Эдгара – ничто по сравнению с ее чувствами к тебе. Она как будто уверяла меня в чем-то подобном, не так ли, Эллен? И после нашей прогулки она вот уж третий день постится от горя и злости, ибо я в тот раз услала ее, лишив возможности пребывать в твоем обществе.
– По-моему, ты ее оговариваешь, – сказал Хитклиф, повернув свой стул и обратившись к ним лицом. – В любом случае сейчас она, безусловно, не хочет пребывать в моем обществе.
И он перевел тяжелый взгляд на предмет их спора – так из одного лишь любопытства, несмотря на омерзение, разглядывают странное, отвратительное животное, к примеру, привезенную из Индии сороконожку. Бедная Изабелла не могла этого вынести. Она бледнела и краснела попеременно, и со слезами, свисавшими, точно бусинки, с ресниц, все пыталась своими маленькими пальчиками разжать крепкую хватку Кэтрин. Однако, поняв, что стоит ей оторвать от своей руки один прижатый палец, как второй вновь сжимает ее с такою же силой, а потому ей никак не удается вырваться, Изабелла решила пустить в ход ногти, и их острые кончики быстро украсили руку мучительницы красными полукружиями.
– Да это тигрица! – воскликнула миссис Линтон, отпустив девушку и тряся рукой от боли. – Убирайся, ради бога, и спрячь от нас свою лисью мордочку! Как же глупо показывать когти ему! Не догадываешься, к каким он придет заключениям? Ты только погляди, Хитклиф, это прямо-таки орудия казни; поостерегись, не ровен час и ты без глаз останешься.
– Пусть попробует мне грозить – я их с мясом вырву, – грубо отозвался тот, когда дверь за Изабеллой закрылась. – Но для чего ты дразнила это существо, Кэти? Ты ведь все выдумала, да?
– Ничего подобного, – отвечала она. – Она уже несколько недель по тебе сохнет и сегодня утром тоже о тебе бредила, вылила на меня ушат оскорблений, потому что я прямо поведала ей о твоих недостатках, дабы унять ее обожание. Но не обращай внимания. Мне хотелось наказать ее за дерзость – вот и все. Я слишком хорошо к ней отношусь, чтобы позволить тебе схватить ее и проглотить с потрохами.
– А я отношусь к ней слишком плохо, чтобы это сделать. Разве что обернувшись вурдалаком. Странные вещи пришлось бы тебе услышать, случись мне жить вдвоем с нею и вечно видеть перед собой это слезливое, бесцветное лицо. Самым обычным делом было бы раз в два-три дня раскрашивать эту бледную физиономию всеми цветами радуги и превращать голубые глаза в черные. Они такие же отвратительные, как у Линтона.
– Очаровательные! – поправила его Кэтрин. – Глазки как у голубки – ангельские!
– Она ведь наследница своего брата, верно? – спросил Хитклиф после недолгого молчания.
– Жаль, если бы это было так, – ответила Кэтрин. – С полдюжины племянников, даст бог, лишат ее этого права. А пока выкинь все из головы. Слишком тебя манит соседское добро, но не забывай, что добро это – мое!
– Стань оно моим, для тебя ничего бы не изменилось, – ответил Хитклиф. – И хотя Изабелла Линтон, возможно, глупа, сумасшедшей ее вряд ли назовешь. Впрочем, будь по-твоему, оставим эту тему.
В своих речах они и вправду оставили эту тему; а Кэтрин, пожалуй, изгнала ее и из своих мыслей. А вот друг ее, видно, частенько в тот вечер вспоминал об их разговоре. Я заметила, как он про себя улыбался – вернее, ухмылялся – и предавался зловещим мечтаниям, когда миссис Линтон выходила из комнаты.
Я решила последить за его поступками. Мое сердце было целиком на стороне хозяина, а не Кэтрин – и не без причины, ибо мистер Линтон был добр, честен и благороден; не скажу, что она являла собою его противоположность, однако позволяла себе такую широту взглядов, что я мало доверяла ее принципам, а ее чувствам сопереживала и того меньше. Мне хотелось, чтобы какой-нибудь случай тихо и мирно избавил бы «Грозовой перевал и поместье «Дрозды» от мистера Хитклифа, и мы все жили бы как прежде, до его появления. Визиты Хитклифа были для меня постоянным кошмаром, как, по-моему, и для моего хозяина. Пребывание этого человека в «Грозовом перевале» угнетало нас неизъяснимо. Чудилось мне, будто Господь оставил там заблудшую овцу, предоставив ей идти своим греховным путем, и немедля вокруг овчарни принялся рыскать злой волк, выжидая, когда наступит его час наброситься на овцу и растерзать.
Глава 11
Временами, размышляя надо всем этим наедине с собою, я вдруг вскакивала, объятая ужасом, и даже надевала шляпу, чтобы пойти на ферму и посмотреть, как там идут дела. Я уговаривала себя, что мой долг предупредить Хиндли о слухах про его житье-бытье, но потом вспоминала, как закоснел он в своих дурных привычках, и, не имея надежды помочь ему, не решалась вновь ступить на порог сего мрачного жилища; к тому же я не знала, как он отнесется к моим словам.
Однажды я проходила мимо старых ворот, сделав небольшой крюк по пути в Гиммертон. Это случилось примерно в то время, о котором я веду свой рассказ. День стоял морозный и ясный, земля была голая, дорога сухая и твердая. Я подошла к указательному столбу из песчаника, от которого большак ведет налево к вересковой пустоши. Вырезанные на грубом камне с северной стороны буквы Г.П., с восточной – Г. и с юго-западной – Д. обозначали направление «Грозовой перевал», деревню Гиммертон и поместье «Дрозды». Солнышко позолотило серую верхушку столба, напомнив о лете, и, не знаю почему, на меня вдруг нахлынули детские воспоминания. Двадцать лет назад мы с Хиндли облюбовали это местечко. Долго смотрела я на иссеченный ветрами камень, а потом, нагнувшись, разглядела в его основании ямку, все еще забитую старой змеиной кожей и галькой – их мы спрятали там вместе с другими предметами, но они не выдержали испытания временем. И словно наяву передо мною возник товарищ моих детских игр – он сидел на высохшем дерне, склонив темноволосую голову, и куском сланца, зажатым в маленькой ручке, рыл ямку. «Бедный Хиндли!» – невольно воскликнула я. И вздрогнула. Воображение сыграло со мною странную шутку – на мгновение мне почудилось, будто ребенок поднял голову и взглянул мне прямо в лицо! Видение тут же исчезло, но я почувствовала непреодолимое желание оказаться в «Грозовом перевале». Суеверие заставило меня поддаться этому порыву. «Вдруг Хиндли умер, – подумала я, – или скоро умрет? Что, если это видение предвещает смерть?» Чем ближе я подходила к дому, тем больше волновалась; а завидев вдали его очертания, и вовсе затряслась, как в лихорадке. Но призрак меня опередил. Он стоял за воротами и смотрел в мою сторону. Такова была моя первая мысль, когда я увидела нечесаного кареглазого мальчугана, припавшего румяным лицом к прутьям решетки. Но затем я сообразила, что это, должно быть, Гэртон, мой Гэртон, не так уж сильно изменившийся с того дня, как я покинула его десять месяцев назад.
