«Как вы можете эдак возмутительно врать бедному ребенку? – крикнула я из-за стены. – Умоляю вас, езжайте себе, куда ехали! Как вы можете нароком выдумывать эдакую низкую ложь? Госпожа Кэти, я собью замок камнем; а вы поганому вздору не верьте. В глубине души вы сами чуете, что не может человек умирать от любви к незнакомке».

«Я не подозревал, что нас подслушивают, – пробормотал разоблаченный злодей. – Досточтимая госпожа Дин, мне приятны вы, но неприятно ваше лицемерье, – прибавил он громче. – Как вы могли столь возмутительно лгать, утверждая, будто я ненавижу “бедного ребенка”? и сочинять истории про страшного буку, отпугивая ее от моего крыльца? Кэтрин Линтон (одно имя согревает мне сердце), прекрасная моя девочка, меня всю неделю не будет дома; сходите и посмотрите сами, правду ли я сказал; прошу вас, вы же умница! Вообразите своего отца на моем месте, а Линтона на вашем; подумайте, как бы вы отнеслись к беспечному возлюбленному, откажись он лишний шаг ступить, дабы вас утешить, когда о том лично просит ваш отец; и затем не совершайте той же ошибки из чистой глупости. Клянусь вам спасением моей души, он на краю могилы, и лишь вы одна можете его спасти!»

Замок подался, и я шагнула за ограду.

«Линтон умирает, я клянусь, – повторил Хитклифф, сверля меня взглядом. – А горе и разочарование приближают его смерть. Нелли, если не желаешь отпустить ее, сходи сама. Но я вернусь лишь через неделю ровно; и, полагаю, даже твой хозяин едва ли возразит против ее визита к кузену».

«Заходите, – велела я и за локоть втащила Кэти в парк отчасти силком, ибо она медлила, тревожно вглядываясь в черты говорившего – суровые, а оттого не выдававшие лживости.

Тот тронул коня, приблизился и, склонившись к ней, отметил:

«Госпожа Кэтрин, я не скрою: на Линтона не хватает терпенья у меня, а у Хэртона с Джозефом – и подавно. Не скрою, его окруженье бесприветно. Он тоскует по доброте и любви; ваше доброе слово станет ему лучшим лекарством. Не слушайте жестокие предостереженья госпожи Дин; будьте великодушны и изыщите способ с ним повидаться. Он грезит о вас день и ночь, и никак невозможно уверить его в том, что вы не питаете к нему отвращенья, ибо вы не пишете и не приходите».

Я затворила калитку и подкатила камень, дабы тот удержал ее вместе с разбитым замком; раскрыв зонтик, я притянула свою подопечную под его защиту, ибо дождь забарабанил в стонущих ветвях, веля уходить без промедленья. Спешка не дозволила нам по пути к дому обсудить встречу с Хитклиффом; но я инстинктивно уразумела, что сердце Кэтрин застила сгустившаяся тьма. Лицо у нее было до того грустное, что моя юная госпожа и на себя-то не походила; несомненно, она почитала за правду все услышанное до единого слова.

Хозяин отправился на покой прежде, чем мы вошли в дом. Кэти прокралась к нему в спальню узнать, как он себя чувствует; он уже уснул. Она вернулась и попросила меня посидеть с нею в библиотеке. Мы вместе выпили чаю; затем она легла на ковер и велела мне помолчать, она устала. Я взяла книгу и сделала вид, будто читаю. Едва решив, что я совершенно погрузилась в свое занятье, Кэти вновь безмолвно зарыдала; сие, похоже, стало ее любимым развлеченьем. Я предоставила ей забавляться эдаким манером некоторое время, а затем приступила к увещаньям: я смеялась и хихикала над завереньями господина Хитклиффа, словно мои сомненья разделяла и Кэти. Увы! Мне недоставало таланта изгладить впечатленье, произведенное его рассказом; замысел его удался.

«Ты, Эллен, может, и права, – отвечала она, – но я не успокоюсь, пока не узнаю. И я должна сказать Линтону, что перестала писать не по своей вине, и убедить его, что чувства мои не переменятся».

Что проку злиться и возражать на эдакое глупое легковерие? Ввечеру мы расстались враждебно; однако завтрашний день узрел, как я шагаю по дороге к Громотевичной Горе подле пони моей своевольной юной хозяйки. Зрелище ее скорби, ее бледного унылого лица и припухших глаз сделалось мне нестерпимо, и я уступила в слабой надежде, что Линтон, приняв нас, сам удостоверит, сколь мало правды в лживых россказнях.

Глава XXIII

Дождливая ночь препроводила нас в туманное утро – то ли изморозь, то ли морось, – и поперек пути нашего бурлили скоротечные ручьи, бежавшие с холмов. Я насквозь промочила ноги; я злилась и угрюмилась – настроение самое сообразное, дабы насладиться пренеприятнейшими обстоятельствами сполна. Мы вошли на ферму через кухню, дабы увериться, что господин Хитклифф и вправду уехал, ибо собственным его словам я не верила ни чуточки.

Джозеф одиноко блаженствовал в некоем раю подле пылающего очага; на столе стояла кварта эля и щетинились крупные куски жареной овсяной лепешки; во рту у Джозефа торчала короткая черная трубка. Кэтрин кинулась к огню погреться. Я спросила, дома ли хозяин. Ответа на мой вопрос не поступало очень долго – я решила, что старик оглох, и переспросила громче.

«Не-тути! – рявкнул или, говоря точнее, оглушительно прогундосил он. – Не-тути! кудоть вшли, тудоть и йдите взад».

«Джозеф! – капризно закричали из комнаты со мною разом. – Сколько еще тебя звать? Одна зола уже осталась. Джозеф! поди сюда немедленно».

Энергичное пыханье трубкой и непреклонный взгляд в решетку очага сообщали о том, что к сей мольбе старик глух. Экономки и Хэртона было не видать; одна убежала по делам, другой, вероятно, работал. Узнав голос Линтона, мы вошли.

«Надеюсь, ты подохнешь с голоду на своем чердаке!» – объявил юноша, приняв нас за свою нерадивую прислугу.

Постигнув свою ошибку, он умолк; кузина бросилась к нему.

«Это вы, госпожа Линтон? – спросил он, приподняв голову с подлокотника огромного кресла, в коем возлежал. – Нет-нет… не целуйте; у меня собьется дыхание. Боже мой! Папа говорил, что вы меня навестите, – продолжал он, слегка придя в себя после объятий Кэтрин; она же с покаянным видом стояла подле него. – Вы не закроете дверь, будьте добры? вы ее оставили открытой; а эти… эти мерзкие созданья не желают принести угля в очаг. Тут так холодно!»

Я поворошила угли и сама принесла новое ведерко. Инвалид посетовал на то, что весь засыпан золою; однако он изнурительно кашлял, был болен и, похоже, в жару, так что попрекать его вспыльчивостью я воздержалась.

«Итак, Линтон, – прошептала Кэтрин, когда наморщенный его лоб разгладился, – вы мне рады? Вам может теперь полегчать?»

«Отчего вы не приходили раньше? – спросил он. – Надо было прийти, а не писать. Сочиненье этих длинных писем страшно меня утомляло. Я бы с гораздо большим удовольствием поговорил. А теперь мне невыносимы и разговоры, и все прочее. Интересно, где же Цилла? Вы не могли бы, – (глядя на меня), – посмотреть в кухне?»

За предыдущую мою службу я благодарности не дождалась и, поскольку не желала бегать туда-сюда по его порученьям, отвечала: «Там никого нет, кроме Джозефа».

«Я хочу пить, – досадливо объявил он, отвернувшись. – Как папа уехал, Цилла только и делает, что шляется в Гиммертон: никаких сил нет! А я вынужден спускаться сюда – когда я наверху, они меня решительно не слышат».

«Отец хорошо о вас печется, господин Хитклифф?» – спросила я, заметив, что дружеские изъявления Кэтрин пора прервать.

«Печется? Он, по меньшей мере, понуждает их печься чуть больше, – вскричал он. – Негодяи! Представляете, госпожа Линтон, этот грубиян Хэртон надо мною смеется! Ненавижу его! да и всех их ненавижу; гнусные создания как на подбор».

Кэти принялась искать воду, увидела кувшин на буфете, налила воды в стакан и принесла Линтону. Тот попросил добавить ложку вина из бутыли на столе; немного отпив, он как будто успокоился и сказал, что Кэти очень добра.

«А вы рады меня видеть?» – повторила она свой вопрос и с удовольствием различила в его лице слабую зарю улыбки.

«Да, я рад. Слышать ваш голос – уже разнообразие, – отвечал он. – Но я сердился, потому что вы не приходили. А папа уверял, что это я виноват: называл меня жалким, немощным и никчемным, говорил, что вы презираете меня, что будь он на моем месте, он бы уже стал хозяином Усада полноправнее вашего отца. Но вы ведь не презираете меня, правда, госпожа?..»