«Лучше бы вы называли меня Кэтрин или Кэти, – перебила та. – Презираю? Нет! После папы и Эллен я люблю вас сильнее всех на земле. Но вот господина Хитклиффа я не люблю; и не смею приходить, когда он дома; он надолго уехал?»

«Ненадолго, – отвечал Линтон, – но с тех пор, как начался охотничий сезон, он нередко уходит на пустоши, и вы можете провести со мною час-другой, пока его нет. Скажите, что будете приходить. Пожалуй, с вами я не стану упрямиться; вы не будете меня гневить и всегда готовы мне помочь, правда?»

«Да, – сказала Кэтрин, гладя его по длинным мягким волосам. – Если бы только папа разрешил, я бы каждый день по полдня проводила с вами. Красавец Линтон! Жалко, что вы мне не брат».

«И вы бы меня тогда любили не меньше, чем своего отца? – спросил он, повеселев. – Но папа говорит, вы бы любили меня сильнее всех на свете, будь вы моей женой; я бы предпочел так».

«Нет, я никого никогда не стану любить сильнее, чем папу, – серьезно ответила она. – И жен люди порой ненавидят, а братьев и сестер нет; будь вы мне братом, вы бы жили с нами и папа был бы к вам привязан, как ко мне».

Линтон отрицал, что люди ненавидят жен, но Кэти уверяла, что так оно и есть, и в мудрости своей примером привела отвращенье его отца к ее тете. Я пыталась оборвать ее бездумные речи. Но не преуспела, покуда она не выложила все, что знала. Молодой господин Хитклифф в великой досаде объявил, что рассказ ее лжив.

«Мне папа рассказал; а папа никогда не лжет», – задиристо возразила она.

«А мой папа вашего презирает! – закричал Линтон. – Называет его пронырливым дураком».

«Ваш папа – злой человек, – огрызнулась Кэтрин, – а с вашей стороны дурно повторять его слова. Наверняка он злой, раз тетя Изабелла вот так от него сбежала».

«Она от него не сбегала, – отвечал юноша, – не смейте со мною спорить».

«А вот и сбежала!» – закричала моя молодая хозяйка.

«Ну так я вам тоже кое-что скажу! – посулил Линтон. – Ваша мать ненавидела вашего отца; вот, получите».

«Ой!» – вскрикнула Кэтрин, от ярости лишившись дара речи.

«И любила моего», – прибавил Линтон.

«Ах вы врун! Я вас теперь ненавижу!» – крикнула она, задыхаясь и в гневе покраснев.

«Так-то! так-то!» – нараспев твердил Линтон, глубже погрузившись в кресло и запрокинув голову, дабы сполна насладиться ажитацией соперницы, стоявшей позади.

«Замолчите, господин Хитклифф! – сказала я. – Эти сказки вам, надо полагать, тоже отец рассказывает».

«Ничего не сказки; а вы прикусите язык! – отвечал он. – Так-то, так-то, Кэтрин! так-то, так-то!»

Кэти вне себя толкнула кресло, и Линтон ударился о подлокотник. Тут же его обуял удушающий кашель, мигом оборвавший торжество. Кашлял Линтон так долго, что испугалась даже я. Что до его кузины, она в три ручья рыдала, ужасаясь содеянному, однако не произносила ни слова. Я обнимала Линтона, покуда приступ не прекратился. Затем юноша отпихнул меня и молча склонил голову. Кэтрин тоже уняла свои ламентации, села напротив и мрачно уставилась в очаг.

«Как вы себе чувствуете, господин Хитклифф?» – осведомилась я, прождав десять минут.

«Пусть бы она себя так чувствовала, – отвечал он. – Жестокая злюка! Хэртон ни разу пальцем меня не тронул; за всю свою жизнь меня не ударил. И мне сегодня было полегче, а тут…» – Голос его оборвался всхлипом.

«Я вас не ударяла!» – пробормотала Кэти, кусая губу, дабы предотвратить очередной взрыв эмоций.

Он завздыхал, застонал, словно мучился несказанно, и продолжал в эдаком духе с четверть часа – по видимости, нароком, дабы расстроить кузину, ибо всякий раз, уловив ее подавленный всхлип, с новым воодушевленьем вкладывал в свои стенанья боль и пафос.

«Простите, что я вам сделала больно, Линтон, – в конце концов сказала Кэти, терзаясь уже нестерпимо. – Но мне бы такой легкий толчок пагубы не причинил, и я не знала, что он причинит страданья вам; вы чахлый, да? Не отпускайте меня домой с мыслью о том, что я вам навредила. Ответьте! поговорите со мною».

«Я не могу с вами говорить, – прошептал он. – Вы мне сделали так больно, что я всю ночь теперь не усну, задыхаясь от этого кашля. Будь у вас такой кашель, вы бы меня понимали; но вы будете крепко спать, пока я лежу здесь и мучаюсь, и подле меня никого нет. Вот бы вам такие страшные ночи!» – И от жалости к себе он зарыдал в голос.

«Коли за вами водится привычка к страшным ночам, – вмешалась я, – госпожа, стало быть, не нарушила ваш покой; вы были бы в таком же положении, кабы она и вовсе не пришла. Однако больше она вас не потревожит; и, возможно, вы успокоитесь, когда мы уйдем».

«Мне уйти? – скорбно спросила Кэтрин, склонившись над ним. – Вы хотите, чтобы я ушла, Линтон?»

«Сделанного вы не измените, – сварливо отвечал он, отодвигаясь, – разве только к худшему, доведя меня до лихорадки».

«Так мне уйти?» – повторила она.

«Во всяком случае, не докучайте мне, – сказал он. – Невыносимо вас слушать».

Она медлила и изнурительно долго противилась моим уговорам; однако Линтон не смотрел на нее, ни слова не говорил, и посему в конце концов она шагнула к двери, а я за нею следом. Назад нас призвал вопль. Линтон соскользнул с кресла и извивался на полу перед очагом – ну чисто избалованный ребенок, хуже мора и чумы, полный решимости от всей души мучиться и мучить. По его поведенью я совершенно постигла, каков у него нрав, и мигом уразумела, что мирволить ему ни в коем случае не годится. Спутница моя, однако, считала иначе: она в ужасе кинулась назад, в слезах упала на колени и принялась утешать и умолять, покуда он не унялся, потому как ему уже не хватало дыханья – а вовсе не потому, что раскаялся и больше не хотел ее огорчать.

«Я положу его на коник, – сказала я, – и пусть катается там себе сколько ему угодно; стоять и смотреть мы не можем. Надеюсь, госпожа Кэти, вы удовлетворены: вы не в силах его исцелить, а его нездоровье порождено не привязанностью к вам. Ну вот, готово! Пойдемте; едва он поймет, что его вздор никого не занимает, он как миленький будет лежать тихо».

Она подсунула ему под голову подушку и предложила воды; от воды он отказался, а на подушке заерзал, словно это не подушка, а камень или бревно. Кэти попыталась взбить ее получше.

«Мне так неудобно, – сказал он. – Слишком плоская».

Кэтрин принесла другую и положила поверх первой.

«Слишком высоко», – прошептало это несносное созданье.

«Тогда как же мне вас устроить?» – в отчаянии спросила она.

Он развернулся к ней – она встала на колено подле коника – и оперся головою ей на плечо.

«Нет, так не пойдет, – сказала я. – Вы, господин Хитклифф, удовольствуетесь подушкой. Госпожа и так потратила на вас чересчур много времени; мы не можем задержаться и на пять минут».

«Еще как можем! – возразила Кэти. – Он уже тихий и кроткий. Он теперь думает, что я сегодня буду страдать гораздо сильнее его, зная, что визит мой нанес ему вред; тогда я не посмею снова прийти. Скажите правду, Линтон; мне нельзя приходить, если я вам навредила».

«Вы должны прийти, дабы меня исцелить, – отвечал он. – Вы обязаны прийти, ибо мне навредили; вы сами знаете, что навредили, и ужасно! Когда вы пришли, я был не так болен, как сейчас, согласитесь?»

«Но вы сами себя довели, потому что плакали и сердились… Я тут вовсе не виновата, – сказала его кузина. – Однако отныне мы будем друзьями. И вы мне рады; вы правда хотите порою видеться со мной?»

«Я ведь уже сказал, – досадливо ответил он. – Сядьте на коник и позвольте лечь вам на колени. Как мама – мы с нею так проводили по полдня. Сидите смирно и не разговаривайте; можете, впрочем, спеть, если умеете, или прочесть красивую, длинную и интересную балладу, из тех, коим вы обещали меня научить; или историю расскажите. Я бы, однако, предпочел балладу; приступайте».

Кэтрин прочла самую длинную балладу, какую помнила. Занятие это невероятно развлекло обоих. Линтон потребовал следующую, а за ним еще одну, невзирая на рьяные мои возраженья; и так оно длилось, покуда часы не пробили полдень и мы не услышали во дворе Хэртона, что возвращался на обед.