Бедная Кэти, напуганная своей любовной историей, по завершении ее стала значительно грустнее и скучнее; отец же требовал, чтобы дочь меньше читала и больше гуляла. Спутника она лишилась; я почитала своим долгом по возможности самой восполнять его отсутствие, но служила негодной заменою: меж многочисленных каждодневных хлопот я могла уделять прогулкам с Кэти от силы два или три часа, а общество мое, очевидно, было менее желанно.

Как-то под вечер в октябре или начале ноября – предвечерье стояло свежее и влажное, земля и тропинки шуршали промокшей и пожухшей листвою, а холодное синее небо наполовину скрывали облака, что темно-серыми лентами стремительно налетали с запада, грозясь обильным дождем, – я попросила мою юную госпожу воздержаться от блужданий, ибо скоро наверняка польет. Она отказалась; я неохотно надела плащ и взяла зонтик, дабы сопроводить Кэти до границы парка; то была прогулка формального толка, кою она предпринимала, падая духом – а таково неизменно было ее состояние, ежели господину Эдгару хужело; сам он в том не признавался, но мы обе догадывались по молчаливости его и печальному облику. Кэти шла грустно; она теперь не бегала и не скакала, хотя пронзительный ветер и мог бы ускорить ее шаг. То и дело я краем глаза видела, как она рукою отирает щеку. Я озиралась, ища, чем бы ее развлечь. Обок от дороги возвышался каменистый склон, где, наполовину обнажив корни, шатко обосновались лещины и корявые дубы; для этих последних земля была слишком худа, а сильные ветра местами наклонили деревья почти горизонтально. Летом госпожа Кэтрин обожала лазать по этим стволам и сидеть на ветвях, раскачиваясь в двадцати футах над землею; я, восхищаясь эдакой ловкостью и светлым детским сердцем, полагала сообразным корить ее всякий раз, когда заставала на подобной высоте, но так, чтобы госпожа моя понимала: спускаться ей необязательно. С обеда до чая она лежала в своей колыбели из ветра и камня и не делала ничегошеньки, лишь сама себе распевала стародавние песенки – те, что я пела ей в детской, – или наблюдала, как птицы, ее соседушки, ищут корм и обучают молодняк летать; или возлежала просто так, прикрыв веки, то ли думала, то ли грезила, и была так счастлива, что не передать словами.

«Глядите, госпожа! – сказала я, указывая на ямку у корней корявого дерева. – Зима сюда еще не добралась. Вон там цветочек, последний бутон колокольчиков, что сиреневой дымкой устилали эту землю в июле. Может, залезете, сорвете его и покажете папе?» Кэти долго смотрела на одинокий цветок, что дрожал в своей норке, и в конце концов отвечала: «Нет, я его не трону; однако он такой печальный, да, Эллен?»

«Да, – согласилась я, – некормленый да непоеный, прямо как вы; у вас в щеках ни кровинки; дайте-ка мне руку, и побежим. Вы такая подавленная – думается мне, я за вами угонюсь».

«Нет», – повторила она и зашагала дальше, то и дело останавливаясь поразмыслить над клочком мха, или пучком выцветшей травы, или грибами, что ярко-оранжевым расползались в грудах побуревшей листвы; и временами рука ее поднималась к отвернутому лицу.

«Кэтрин, голубушка, почему вы плачете? – спросила я, приблизившись и обняв ее за плечи. – Не надо плакать из-за папиной простуды; радуйтесь, что это простуда, а не что похуже».

Тут она перестала сдерживать слезы, и рыданья стеснили ей грудь.

«Но ведь будет хуже, – сказала она. – И что мне делать, когда вы с папой оставите меня и я буду одна-одинешенька? Я все не могу забыть твоих слов, Эллен; они непрестанно звучат в ушах. Как изменится жизнь, как уныл станет мир, когда вы с папой умрете».

«Никто загодя не знает – может, вы умрете прежде нас, – возразила я. – Не надо предчувствовать зло, дурное это дело. Будем надеяться, у нас у всех впереди еще долгие годы; хозяин молод, я крепка, мне едва сорок пять стукнуло. Моя мать прожила до восьмидесяти и весела была до последнего дня. Допустим, господин Линтон и скончается до шестидесяти – но это ж остается больше лет, чем вы прожили, госпожа. Глупо ведь оплакивать несчастье, что еще двадцать лет не случится?»

«Но тетя Изабелла была моложе папы», – заметила Кэти, глядя на меня с робкой надеждой на дальнейшие утешенья.

«Тетю Изабеллу не выхаживали ни я, ни вы, – пояснила я. – Она не была счастлива, как хозяин; у нее причин жить имелось меньше. Ухаживайте за отцом получше и ободряйте его бодрым своим видом, вот и все; и не тревожьте его ничем, слышите, Кэти? Не скрою: он может и жизнью поплатиться, ежели вы станете глупить, сумасбродничать и питать бестолковую бессмысленную привязанность к сыну того, кто только рад будет, коли ваш отец ляжет в могилу, да еще покажете папе, как переживаете из-за разлуки, кою он счел надобной».

«Я не из-за чего на свете не переживаю, кроме папиного недуга, – отвечала моя спутница. – В сравнении с папой мне ничто не дорого. Я никогда, никогда, ой, никогда в жизни, пока разум мой при мне, не рассержу его ни одним поступком своим, ни единым словечком. Я его люблю больше, чем себя, Эллен; и вот откуда я это знаю: каждую ночь я молюсь о том, чтобы его пережить, ибо пусть лучше горюю я, чем он; а значит, я его люблю сильнее, чем себя».

«Слова-то у вас добрые, – сказала я, – но и делом их подоприте; а как папа ваш поправится, не забудьте припомнить решенья, принятые в страшный час».

Беседуя, мы приблизились к калитке, что открывалась на дорогу, и моя юная госпожа, на солнышке вновь повеселев, взобралась на каменную ограду и сидела там, собирая ягоды шиповника, что расцвели алым на верхних ветвях кустов, укрывавших ограду с большака; нижние плоды уже исчезли, но до верхних доставали только птицы да Кэти в нынешнем ее положении. Потянувшись за ягодами, она уронила шляпу и предложила слезть за нею, поскольку калитка была заперта. Я велела ей быть осторожнее и не упасть, после чего она ловко спрыгнула. Возвращенье, впрочем, оказалось сложнее; камни там гладкие и исправно склеены раствором, а от кустов шиповника и зарослей ежевики в деле лазанья никакого проку. Я, как последняя дура, о том и не вспомнила, покуда не услыхала, как Кэти смеется и говорит: «Эллен! Придется тебе идти за ключом, или я сбегаю до сторожки привратника. С этой стороны я наш бастион штурмом не возьму!»

«Покамест постойте, – отвечала я. – У меня ключи в кармане; может, откроется; а ежели нет, я схожу».

Кэтрин развлекала себя, танцуя перед калиткой, а я один за другим примеряла ключи. Наконец я сунула в скважину последний и так узнала, что ни один не подходит; снова вслух велев ей оставаться на месте, я уже собралась было со всех ног бежать домой, но меня остановил надвигающийся шум. Лошадь шла рысью; Кэти тоже перестала танцевать.

«Это кто?» – прошептала я.

«Эллен, лучше бы ты открыла калитку», – в тревоге шепнула моя спутница.

«Ничего себе, госпожа Линтон! – вскричал бас (всадника). – Рад вас видеть. Не спешите входить, я желаю испросить и выслушать ваше объясненье».

«Я не стану с вами разговаривать, господин Хитклифф, – отвечала Кэтрин. – Папа говорит, вы человек злой, ненавидите и его, и меня; и Эллен говорит то же».

«Это к делу не относится, – отвечал Хитклифф. (Ибо это был он.) – К своему сыну я, пожалуй, ненависти не питаю; и вниманья вашего прошу ради него. Да, у вас имеется повод краснеть. Два или три месяца назад разве не было у вас привычки писать Линтону? поиграли в любовь, а? За такие штуки вы заслуживаете порки оба! И особенно вы – вы же старше; а также, как выясняется, бессердечнее. Ваши письма у меня; станете дерзить – отошлю их вашему отцу. Я так понимаю, забава прискучила вам, и вы ее забросили? Что ж, тем самым вы забросили Линтона в Топь Уныния^[10]. Он-то был серьезен; взаправду влюблен. Жизнью своей клянусь, он из-за вас умирает; ветреностью своей вы разбили ему сердце, и не фигурально, но буквально. Хэртон насмехался над ним полтора месяца, я прибегнул к мерам посерьезнее, тщился запугать его и тем прекратить это идиотство, но Линтону с каждым днем хуже; и он ляжет в землю до лета, если вы не вернете его к жизни!»