«Но всего одна маленькая записочка…» – не отступала она, глядя на меня умоляюще.

«Хватит! – перебила я. – Никаких записок. Живо в постель».

Она прожгла меня шибко злым взглядом – до того злым, что мне и на ночь ее целовать было неохота: я укрыла ее одеялом и в великом неудовольствии захлопнула дверь, но, на полпути раскаявшись, тихонько вернулась – а моя юная госпожа стоит у стола с листком бумаги и карандашом, кои она при моем появлении виновато спрятала.

«Никто ее у вас не возьмет, Кэтрин, – сказала я, – коли даже и напишете; и я сию секунду гашу свечу».

И я накрыла пламя гасильником, за труды свои тотчас получив удар по руке и обиженное «злюка!». Затем я снова ушла, а она в наихудшем и наисварливейшем расположении духа задвинула за мною засов. Письмо было дописано и переправлено по назначенью молочником из деревни; я, однако, узнала о том лишь спустя время. Миновали недели, и Кэти слегка повеселела; впрочем, она замечательно полюбила одиноко прятаться по углам, а ежели я внезапно заставала ее за чтеньем, она нередко вздрагивала, склоняясь над книгою ниже, дабы спрятать ее от меня, и меж страниц я подмечала уголки отдельных бумажных листов. Еще у нее завелась привычка рано поутру спускаться в кухню и сидеть там, словно ждет чего-то, и часами возиться над ящичком бюро в библиотеке, а уходя, запирать его и непременно уносить ключ.

Как-то раз она заглянула в свой ящичек, и я заметила, что прежние игрушки и безделушки преобразились в сложенные листы бумаги. Любопытство и подозренья мои разыгрались; я вознамерилась глянуть на таинственные ее сокровища, и ночью, едва Кэти и хозяин удалились наверх, я поискала и быстро нашла в связке домашних ключей тот, что подошел к замку. Открыв ящичек, я вывалила его содержимое в фартук и отнесла к себе в спальню, дабы не спеша изучить. Я и без того не могла отделаться от опасений, но все одно удивилась, обнаружив обильную корреспонденцию – едва ли, пожалуй, не ежедневную – Линтона Хитклиффа, ответы на посланья, переправленные моей юной госпожой. Самые ранние были неуклюжи и кратки, но мало-помалу разрослись многословными любовными эпистолами; были они глупы, что естественно для автора в его годы, однако тут и там мне чудились штрихи, позаимствованные из более опытного источника. Порой они составляли необычайно странную мешанину тона пылкого и сухого; открывались сильным чувством и завершались вычурным жеманством, к коему прибегнул бы школьник, обращаясь к выдуманной нематерьяльной возлюбленной. Уж не знаю, приносили ли они удовлетворенье Кэти; мне-то они казались никчемным хламом. Полистав их и наконец сочтя, что насмотрелась довольно, я увязала их в платок и отложила, а опустевший ящичек заперла.

По своей привычке юная моя госпожа спозаранку сошла вниз и навестила кухню; я посмотрела, как она приблизилась к двери, едва прибыл некий мальчуган; покуда молочница ему наливала, Кэти что-то сунула в карман жакетки и что-то из кармана вынула. Я обошла сад кругом и затаилась, поджидая посланца; тот отважно сражался, защищая свою ношу, и молоко мы с ним расплескали, однако я успешно добыла эпистолу и, пригрозив серьезными последствиями, велела мальчугану дуть домой, а затем прочла нежное посланье Кэти, укрывшись под стеною. Было оно проще и красноречивее писем ее кузена; очень красивое и очень дурацкое. Я покачала головой и в раздумьях направилась в дом. В тот день дождило, отвлечься прогулками по парку Кэти не могла и, завершив утренние занятья, пошла искать утешения в ящичке. Отец ее читал за столом, а я нароком взялась трудиться над ничуть не порванной бахромою занавески и между тем неотступно наблюдала. Птица, что возвратилась к щебечущим птенцам в гнездо и нашла его в разоре, не кричала бы и не металась в отчаянии и тоске, какие прозвучали в одном-единственном «Ой!» и проступили во внезапно вытянувшемся лице моей юной госпожи. Ее отец поднял голову.

«Что такое, голубушка? Ты поранилась?» – спросил он.

Отцовские тон и взгляд уверили ее, что сокровища обнаружил не он.

«Нет, папа! – пролепетала она. – Эллен! Эллен! пойдем со мною наверх… мне нехорошо!»

Я откликнулась на ее зов и сопроводила ее прочь из библиотеки.

«Ой, Эллен! они у тебя, – заговорила она, едва мы закрылись в комнате, и упала передо мною на колени. – О, отдай их мне, и я никогда-никогда больше так не буду! Не говори папе. Ты же не говорила папе, Эллен? Скажи, что нет. Я ужасно дурно себя вела, но я больше так не поступлю!»

С великой суровостью я велела ей встать.

«Итак, – промолвила я, – госпожа Кэтрин, вы, похоже, далеко зашли; неудивительно, что вам за них стыдно! Какой же хлам вы читаете на досуге; хоть сию минуту в печать! Что, по-вашему, скажет хозяин, когда я ему покажу? Я еще не показывала, но не думайте, будто я стану хранить ваши нелепые тайны. Как же вам не стыдно! и ведь это вы начали писать такую чушь; он бы наверняка первым не додумался».

«Это не я! Не я! – прорыдала Кэти так, будто у нее разрывалось сердце. – Я ни минуточки и не думала его любить, пока…»

«Любить! – вскричала я как можно презрительнее. – Любить! Вы только послушайте ее! Не начать ли и мне рассуждать, как я люблю мельника, что приходит к нам за пшеницею раз в год! Ничего себе любовь! за две встречи в жизни вы Линтона успели повидать едва ли четыре часа! Вот вся ваша ребяческая ерунда. Я несу ее в библиотеку; поглядим, что ваш отец скажет про эдакую любовь».

Она кинулась за драгоценными своими письмами, но я подняла их над головою повыше; она засы́пала меня лихорадочными мольбами сжечь их, что угодно с ними сделать, только не показывать. Я-то больше склонна была смеяться, нежели корить – мне все это виделось девчоночьим тщеславьем, – и посему в конце концов я слегка уступила и сказала ей: «Ежели я соглашусь их сжечь, обещаете клятвенно не посылать и не получать ни единого письма, ни одной книги (я так понимаю, вы посылали ему книги), ни локона, ни кольца, ни игрушки?»

«Мы не обмениваемся игрушками!» – возмутилась Кэтрин, чье самолюбие пересилило стыд.

«Вообще ничем не обмениваться, госпожа, – сказала я. – Ежели не пообещаете, я пошла».

«Обещаю, Эллен! – закричала она, вцепившись мне в подол. – О, прошу тебя, брось их в огонь!»

Но когда я кочергой отодвинула заслонку, жертва оказалась Кэти не по силам. Она жарко взмолилась, чтоб я сохранила письмо-другое.

«Одно или два, Эллен, на память о Линтоне!»

Я развязала платок, принялась швырять листы в огонь, и в очаге взвилось пламя.

«Я сохраню хоть одно, жестокая ты мерзавка!» – возопила Кэти, сунула руку в очаг и, не жалея пальцев, выдернула какие-то недогоревшие обрывки.

«Вот и славно – мне будет что показать папе!» – отвечала я, вытряхнула остаток обратно в платок и снова повернулась к двери.

Она бросила почерневшие клочки в очаг и знаком велела мне закончить сожженье. И сожженье свершилось; я размешала пепел и высыпала на него совок угля; Кэти же, не говоря ни слова и терзаясь нестерпимо, удалилась к себе в спальню. Я спустилась и сказала хозяину, что приступ недомоганья у юной госпожи почти миновал, но ей лучше, пожалуй, немножко полежать. От обеда она отказалась, но вышла к чаю, бледная, с красными глазами и замечательно подавленным видом. Наутро я ответила на письмо запиской, в коей сообщалось: «Молодого господина Хитклиффа просят более не слать писем юной госпоже Линтон, ибо получать их она не станет». С того дня мальчуган приходил с пустыми карманами.

Глава XXII

Подошло к концу лето, а за ним и ранняя осень; день архангела Михаила миновал, но урожай в тот год собрали поздно, и несколько наших полей еще стояли неубранными. Господин Линтон с дочерью нередко гуляли среди жнецов; когда убрали последние снопы, оба пробыли в полях до сумерек, а вечер выдался промозглым, и хозяин мой подхватил серьезную простуду, что настырно угнездилась у него в легких и не выпускала его из дому едва ли не всю зиму почти без перерыва.