«Вам тут письмо, госпожа Линтон, – сказала я, мягко всунув послание в руку, что лежала на колене. – Прочтите безотложно, потребен ответ. Сломать печать?» «Да», – отвечала она, продолжая взирать в свое далёко. Я открыла письмо – очень краткое. «А теперь, – продолжала я, – прочтите». Она двинула рукой, и письмо упало. Я снова положила послание ей на колени и постояла, дожидаясь, покуда ей будет угодно глянуть вниз; с жестом этим, однако, она так замешкалась, что в конце концов я заговорила опять: «Прочесть вам, мэм? Это от господина Хитклиффа».

Вздрогнула, и в тревоге что-то припомнила, и, превозмогая себя, собралась с мыслями. Взяла письмо и как будто прочла; а добравшись до подписи, вздохнула; и все же я видела, что смысла она не уловила, ибо, когда я пожелала выслушать ответ, она лишь указала на подпись и воззрилась на меня пылко, скорбно и вопросительно.

«Ну, он хочет с вами повидаться, – пояснила я, догадавшись, что ей надобен переводчик. – Он в саду уже и с нетерпением ждет, какой ответ я ему принесу».

Не успев договорить, я заметила, как большая собака, что лежала под солнышком на траве, задрала уши, точно намереваясь залаять, а затем вновь опустила, вилянием хвоста возвестив, что человека, к ней приближавшегося, за незнакомца не почитает. Госпожа Линтон наклонилась и не дыша прислушалась. Спустя минуту в передней раздались шаги; открытый дом был невыносимо соблазнителен для Хитклиффа, и не войти он не смог; вероятнее всего, он полагал, будто я примеривалась нарушить обещанье, и положился на собственную отвагу. С томительным пылом госпожа всматривалась в дверь своих покоев. Нужную комнату Хитклифф отыскал не враз, и Кэтрин жестом велела мне его впустить, но он нашел искомое, не успела я дойти до двери, одним махом очутился подле Кэтрин и заключил ее в объятья.

Минут пять он не молвил ни слова и не размыкал рук, осыпая ее поцелуями – ему небось столько целовать в жизни не доводилось; но затем моя хозяйка поцеловала его сама, и я увидела как на ладони, что смотреть ей в лицо для него нестерпимо, мука мученическая! Едва он ее узрел, им овладела та же убежденность, что и мною: надежды на окончательное выздоровление нет – она обречена и, несомненно, умрет.

«О Кэти! О жизнь моя! Как мне это снести?» – таковы были первые его слова; тон его и не силился сокрыть отчаяние. И Хитклифф воззрился на нее с таким жаром, что, заподозрила я, самая проникновенность этого взгляда выманит наружу слезы из его глаз; они, однако, страдальчески горели, но не таяли.

«Ну что опять? – произнесла Кэтрин, отстранилась и взглянула на него, внезапно помрачнев: настроение ее флюгером металось под дуновеньем переменчивых прихотей. – Вы с Эдгаром разбили мне сердце, Хитклифф! И оба приходите ко мне оплакивать свое деянье, словно это вас надо пожалеть! Я вас жалеть не стану – меня не просите. Вы меня убили – и на том, пожалуй, расцвели. Какой ты крепкий! Сколько лет ты намерен прожить после того, как меня не станет?»

Обнимая ее, Хитклифф опустился на одно колено; теперь же попытался подняться, но она ухватила его за волосы.

«Я бы хотела держать тебя, – с горечью продолжала она, – пока оба мы не умрем! Я не стану печалиться о твоих страданьях. Твои страданья мне безразличны. Отчего бы тебе не страдать? Вот я страдаю! Ты позабудешь меня? Станешь счастлив, когда я упокоюсь в земле? Скажешь спустя двадцать лет: “Здесь лежит в могиле Кэтрин Эрншо. Давным-давно я любил ее и мучился, ее потеряв; но все это в прошлом. С тех пор я любил многих; дети мои для меня драгоценнее, чем она, а в смерти я не возрадуюсь, что встречусь с нею; я буду горевать, что оставляю их!” Так и скажешь, Хитклифф?»

«Не мучай меня, иначе я сойду с ума за тобою вслед!» – вскричал он, вырываясь и скрежеща зубами.

Беспристрастному созерцателю эти двое представлялись зрелищем диковинным и пугающим. Кэтрин неспроста почитала рай себе изгнаньем, потому как едва ли со смертным телом она отбросила бы и смертоносный свой нрав. В ту минуту весь облик ее, и белые щеки, и бескровные губы, и сверкающие глаза полны были свирепой мстительности, а в пальцах остались клочья волос Хитклиффа. Что до сего последнего, тот, опершись одною рукой, поднялся, другою же взял Кэтрин за локоть; и столь несообразна была сила его нежности с нуждами ее состоянья, что, когда он разжал пальцы, на ее бесцветной коже я увидела четыре отчетливых голубых отпечатка.

«Тебя что, бес обуял? – свирепо осведомился Хитклифф. – Зачем ты при смерти так со мною говоришь? Помышляешь запечатлеть эти слова в моей памяти, дабы они въедались все глубже, когда ты меня покинешь? Я тебя не убивал – ты сама знаешь, что это ложь; и, Кэтрин, ты знаешь, что я скорее забуду свое бытие, нежели тебя! Неужто инфернальному твоему себялюбию не довольно того, что ты упокоишься в мире, а я стану корчиться в адских муках?»

«Я не упокоюсь в мире, – простонала Кэтрин; от чрезмерной ажитации сердце у нее заколотилось неровно, что было ясно видимо и слышно, и ее охватила слабость. Она не промолвила ни слова, покуда приступ не миновал, а затем продолжала уже мягче: – Я не желаю тебе терзаний хуже моих, Хитклифф. Я лишь хочу, чтобы мы никогда не разлучались; и если отныне любое слово мое тебя огорчит, вспомни, что так же я буду огорчена, лежа в земле, и ради меня даруй мне прощенье! Подойди, встань рядом на колени! Ты в жизни не причинил мне пагубы. Если же ты лелеешь гнев, вспоминать его будет больнее, чем мои недобрые слова! Ты придешь ко мне? Прошу тебя!»

Хитклифф приблизился к спинке ее кресла и наклонился, но подальше от нее, чтоб она не рассмотрела его лица, от чувств мертвенно побелевшего. Она выгнулась, дабы взглянуть на него, но он того не допустил; резко отвернулся и отошел к камину, где и застыл молча, спиною к нам. Госпожа Линтон проводила его подозрительным взглядом; всякий жест рождал в ней новое чувство. Продолжительно помолчав и поглядев, она продолжала, обращаясь ко мне, в возмущенном разочаровании:

«Ой, Нелли, ты видишь, – ради того, чтобы спасти меня от могилы, он не желает уступить ни на миг. Вот как я любима! Что ж, не все ли равно. Это не мой Хитклифф. Моего я стану любить и заберу с собою; он – в душе моей. И, – задумчиво прибавила она, – все-таки более всего мне докучает эта обветшавшая тюрьма. Я устала от заточенья. Я жажду ускользнуть в прекрасный мир и остаться там навеки; не глядеть на него сквозь мутную пелену слез, не тосковать по нему, стучась в стены больного сердца, но поистине слиться с ним, влиться в него. Нелли, ты себя полагаешь лучше меня и счастливее; ты в расцвете здоровья и сил, меня ты жалеешь – очень скоро все переменится. Я стану жалеть тебя. Я удалюсь и возвышусь над вами несравненно. Удивительно, что его не будет рядом. – И уже сама себе она продолжала: – Я думала, он того хочет. Хитклифф, голубчик! не нужно сейчас дуться. Приди ко мне, Хитклифф!»

В пылу она поднялась и оперлась на подлокотник. На эту жаркую мольбу Хитклифф обернулся – лицо его искажало полнейшее отчаяние. Глаза его, распахнутые и влажные, наконец-то яростно ей сверкнули; грудь ходила ходуном. Мгновенье они постояли врозь, а затем сплелись, хоть я и не заметила как; только Кэтрин прыгнула, а он ее поймал, и они сцепились в объятии, из коего, опасалась я, хозяйке живой не вырваться; мне, собственно, примстилось, что она тотчас лишилась чувств. Он же упал в ближайшее кресло, а когда я торопливо подбежала удостовериться, не в обмороке ли она, – оскалился и заскрежетал зубами, исходя пеной, точно бешеный пес, и с алчной ревностью теснее прижал ее к себе. Мне будто явилось животное нечеловеческой породы; я с ним заговорила, но он, казалось, не понимал, а посему в великом замешательстве я отступила и прикусила язык.

Кэтрин шевельнулась, и мне тут же немного полегчало; рукою она обвила его за шею и щекой прижалась к его щеке; он же обнимал ее, осыпая лихорадочными ласками, и в исступлении говорил:

«Ты сейчас доказываешь мне, сколь ты жестока – жестока и лжива. Отчего ты презрела меня? Отчего ты предала свое сердце, Кэти? Ты не дождешься от меня ни единого слова утешенья. Ты это заслужила. Ты убила себя сама. Да, целуй меня и плачь; выжимай из меня поцелуи и слезы; они тебе пагубны, они – твое проклятье. Ты меня любила – какое право ты имела оставить меня? Какое право – отвечай мне – ты имела на эту хлипкую симпатию к Линтону? Ибо ни напасти, ни униженье, ни смерть, ни единая кара, что наслали бы на нас Господь или Сатана, не разлучили бы нас – разлучила нас ты по доброй воле. Я не разбивал тебе сердце – ты разбила его сама и тем разбила мое. Я силен – тем хуже для меня. Хотеть жить? Что за жизнь мне предстоит, когда ты… о Господи! ты сама-то хотела бы жить, схоронив в могиле свою душу?»