«Оставь меня. Оставь меня, – прорыдала Кэтрин. – Если я поступила дурно, я за это умираю. Довольно и того! Ты тоже меня оставил; но я не стану тебя бранить! Я тебя прощаю. Прости и ты меня!»

«Трудно простить, глядя в эти глаза, касаясь этих изможденных рук, – отвечал он. – Поцелуй меня снова; но в глаза не гляди! Я прощаю то, что ты сделала со мною. Я люблю мою убийцу – но твою? Как мне ее любить?»

Оба умолкли, лицами прильнув друг к другу, взаимно омывая их слезами. Мне, во всяком случае, представлялось, что плакали обе стороны; по всему выходило, что Хитклифф умел рыдать, ежели случай выпадал знаменательный.

Мне между тем становилось до крайности неуютно; время текло, слуга, коего я отослала, вернулся с апельсинами, и при свете солнца, клонившегося к западу над долиной, я различала, как перед крыльцом церкви в Гиммертоне сгущается толпа.

«Служба кончилась, – объявила я. – Мой хозяин будет здесь через полчаса».

Хитклифф простонал проклятие и крепче прижал к себе Кэтрин; та и не шевельнулась.

Вскоре я уже разглядела слуг, что по дороге направлялись к кухонному крылу. Господин Линтон ненамного от них отстал; ворота он открыл сам и медленно прошествовал во двор, наслаждаясь, вероятно, чудесным предвечерьем, что дышало летней нежностью.

«Он уже здесь! – воскликнула я. – Бога ради поспешите! На парадном крыльце вы никого не встретите. Поторопитесь, будьте добры; и постойте меж деревьев, покуда он не скроется в доме».

«Мне пора, Кэти, – сказал Хитклифф, пытаясь выпутаться из ее объятий. – Но если я останусь жив, я увижу тебя снова, прежде чем ты отойдешь ко сну. Я и на пять ярдов не двинусь от твоего окна».

«Ты не должен уходить! – отвечала она, вцепившись в него крепко, сколь у нее хватало сил. – И ты не уйдешь, уверяю тебя».

«На один час», – с жаром взмолился он.

«Ни на минуту», – откликнулась она.

«Я должен – Линтон вот-вот придет», – в тревоге настаивал непрошеный гость.

Он уже вставал, тем разнимая ее пальцы, – она же цепко хваталась за него, задыхаясь; в лице ее читалась безумная решимость.

«Нет! – завизжала она. – О нет, не уходи. Это последний раз! Эдгар нас не тронет. Хитклифф, я умру! Я умру!»

«Черт бы побрал этого болвана! Вот и он, – сказал Хитклифф, снова опускаясь в кресло. – Тише, милая моя! Тише, Кэтрин, тише! Я останусь. Если он меня пристрелит, я испущу дух с благословением на устах».

И они снова слились в объятии. Я слышала, как мой хозяин восходит по лестнице; по лбу моему тек холодный пот – ужас объял меня.

«И вы станете слушать ее бредни? – страстно вопросила я. – Она же сама не понимает, что несет. Вы погубите ее, потому как ей не хватает ума спастись самой? Ну-ка подымайтесь! Вы же освободитесь в мгновение ока. За вами еще не водилось столь дьявольских преступлений. Нам всем конец – и хозяину, и хозяйке, и прислуге».

Я заломила руки и вскрикнула; господин Линтон же, заслышав шум, ускорил шаг. Посреди своих треволнений я искренне рада была отметить, что Кэтрин уронила руки и свесила голову.

«Она в обмороке или умерла, – решила я. – Оно и к лучшему. Гораздо лучше ей умереть, чем жить бременем и нести горе всем вокруг».

Эдгар, побелев от изумления и ярости, ринулся на незваного гостя. Уж не знаю, что он сбирался сделать; тот, однако, мигом прекратил все изъявления чувств, сгрузив хозяину на руки безжизненное, по виду судя, тело.

«Посмотрите! – сказал он. – Вы же не зверь. Сперва помогите ей – а потом говорите со мною!»

Затем он ушел в салон и сел там. Господин Линтон позвал меня, и с превеликим трудом, перебрав немало средств, мы все-таки привели ее в чувство; однако очнулась она в смятении – вздыхала, стонала и не узнавала никого. Эдгар в страхе за жену позабыл о ее ненавистном друге. Я – отнюдь нет. Едва представился случай, я пошла к Хитклиффу и умолила его уйти; заверила, что Кэтрин полегчало, и обещала, что поутру оповещу его о том, как она провела ночь.

«Я не откажусь выйти за дверь, – отвечал он, – но останусь в саду; и, Нелли, завтра не забудь сдержать слово. Я буду вон там, под лиственницами. Не забудь! или я нанесу еще один визит, будет Линтон дома или нет».

Он быстро взглянул сквозь приоткрытую дверь спальни и, уверившись, что я вроде бы сказала правду, избавил дом от злополучного своего присутствия.

Глава XVI

Около полуночи родилась Кэтрин, с коей вы познакомились в Громотевичной Горе, – слабенький семимесячный младенчик; а спустя два часа ее мать скончалась, так толком и не придя в чувство, дабы заскучать по Хитклиффу или признать Эдгара. Горе утраты, что пережил этот последний, – предмет столь болезненный, что и говорить о нем не стоит; все дальнейшее показало, сколь глубока была скорбь. Великолепно довершало положенье то, что Эдгар остался без наследника. Вот отчего я плакала, глядя на хилую сиротку, и про себя ругмя ругала старого Линтона, что (сугубо по склонности натуры) завещал поместье своей дочери, а не таковой своего сына. Бедной дитятке никто не порадовался. В первые свои часы она криком могла хоть уморить себя до смерти – никто бы не встревожился ни капельки. Позднее-то мы эдакую небрежность исправили; однако ребенок одиноко пришел в сей мир и, пожалуй, уйдет из него так же.

Утро – за окном было погоже и солнечно, – умягченное ставнями, прокралось в тишину комнаты и ровным, нежным своим сияньем пропитало диван и того, кто там лежал. Эдгар Линтон умостил голову на подушке, закрыв глаза. Молодые красивые его черты мертвенностью своей да неподвижностью едва ли уступали облику фигуры, что лежала рядом; однако его лицо полнилось безмолвием мучительного горя, ее же – совершенным успокоением. Лоб ее разгладился, веки затворились, на губах застыла улыбка; она была прекраснее любого ангела небесного. Вместе с нею я погрузилась в безмерный покой; я взирала на сию безмятежную картину Божественного отдохновенья, и душа моя проникалась беспримерной святостью. Машинально я повторила слова, что промолвила она несколькими часами ранее: «Удалилась и возвысилась над нами несравненно! Осталась она на земле или вознеслась в небеса, душа ее ныне вернулась домой к Господу!»

Может, это я такая странная, сказать не берусь, но редко случается, чтоб я не была счастлива, бдя в покоях смерти, – разве что службу эту со мною делит скорбящий, охваченный безумием или отчаяньем. Вечный покой видится мне, коего не нарушить ни земле, ни преисподней, и я прозреваю посулы бесконечных иных миров, где нет смертной тени; обещанье Вечности, где в длительности своей безбрежна жизнь, в сострадании своем – любовь, в полноте своей – радость. В тот день я заметила, сколь себялюбива даже любовь господина Линтона – зачем же он так сожалеет, что Кэтрин обрела благословенную свободу? Жила-то она своенравно да нетерпеливо, не спорю, можно и усомниться, достойна ли она покойного убежища. В часы хладнокровных размышлений усомниться можно – но не в ту минуту подле ее тела. Оно само распространяло умиротворенье, словно обещая такую же тишь прежней его насельнице.

Вот вы верите, что эдакие люди в загробном мире счастливы, сэр? Я бы многое отдала, чтоб узнать.

Отвечать на вопрос госпожи Дин я отказался – он мне виделся еретическим. Она же продолжала:

Коли поглядеть, как Кэтрин Линтон прошла свой путь земной, боюсь, мы не вправе полагать, будто она счастлива; впрочем, предоставим Кэтрин ее Творцу.

Хозяин как будто уснул, и вскоре после восхода я отважилась выйти из комнаты и прокрасться наружу, на чистый освежающий воздух. Слуги решили, будто я хочу стряхнуть дрему после долгого бденья; на деле же я главным образом полагала увидеться с господином Хитклиффом. Ежели он всю ночь провел под лиственницами, суматоха в Усаде до него не донеслась – разве только он мельком заприметил посыльного, что галопом помчался в Гиммертон. Но ежели он подходил ближе, по метаньям огней и хлопкам двери на двор, пожалуй, должен был уразуметь, что в доме не всё благополучно. Я желала, но страшилась его отыскать. Знала, что ужасную весть надлежит поведать, и жаждала разделаться с этим поскорее; но вот как сказать, не знала. Я его нашла – он на несколько ярдов удалился в парк; стоял, прислонясь к старому ясеню, без шляпы, и волосы его пропитались росою, что сбиралась на ветвях, расцветших почками, и со стуком падала вокруг. Так он простоял долго – я видела, как пара дроздов носилась туда-сюда в каких-то трех футах от него, деловито строя гнездо, а Хитклиффа полагая разве что бревном. При моем приближении дрозды упорхнули, а он поднял глаза и заговорил. «Она умерла! – сказал он. – Дабы это узнать, не пришлось ждать тебя. Убери свой платочек – нечего передо мной сопли распускать. Черт бы вас всех побрал! Ей ваши слезы без надобности!»