Он схватил ее и вытолкнул из комнаты, а возвратился, бормоча: «Я безжалостен! Я безжалостен! Чем сильней извиваются черви, тем отчаяннее я жажду расплющить им нутро! У души моей режутся зубки – и я грызу тем живее, чем сильнее боль».
«Вы хоть понимаете, что значит слово “жалость”? – спросила я, спеша надеть чепец. – Вам она хоть в жизни-то встречалась?»
«Ну-ка положи на место! – перебил он, сообразив, что я ухожу. – Ты пока останешься. Поди сюда, Нелли; я должен уговорами либо силою заставить тебя мне помочь – мне нужно повидаться с Кэтрин, и безотлагательно. Клянусь, я не замыслил вреда; я не желаю причинять беспокойства или изводить и оскорблять господина Линтона; я лишь хочу из ее уст услышать, как она себя чувствует и отчего заболела; и спросить, могу ли сделать для нее что-нибудь полезное. Ночью я шесть часов провел в саду Усада и сегодня приду вновь; каждую ночь я буду бродить по саду и каждый день, пока не найду пути внутрь. Если мне повстречается Эдгар Линтон, я сокрушу его, ни на миг не задумавшись, и уж постараюсь, чтобы в протяжении моего визита он пребывал в полном покое. Если против меня выступят слуги, я пригрожу им этими пистолетами. Но не лучше ли предотвратить мою встречу и с ними, и с хозяином? А тебе это ничего не стоит. Я оповещу тебя, когда приду, и ты тихонько меня впустишь, едва она останется одна, и последишь, пока я не уйду, и совесть твоя будет чиста: ты отвратишь беду».
Я возражала, не желая в хозяйском доме выступить изменщицей; а в придачу я напирала на его жестокость и себялюбие, ибо он хотел нарушить покой госпожи Линтон ради своего удовлетворенья. «Наиобыкновеннейшие события болезненно ее потрясают, – говорила я. – Она вся на нервах и сюрприза не снесет, у меня нет сомнений. Не настаивайте, сэр! Или придется мне доложить о ваших замыслах хозяину, а уж он примет меры к обороне дома и его обитателей от любых недопустимых вторжений!»
«В таком случае я приму меры к обороне от тебя, женщина! – вскричал Хитклифф. – До завтрашнего утра ты не покинешь Громотевичную Гору. Сказки о том, что Кэтрин не в силах меня увидеть, – глупость; а что до сюрпризов, я их и не желаю; подготовь ее – спроси, можно ли мне прийти. Ты говоришь, она никогда не поминает моего имени, и никто не поминает меня при ней. Кому же ей меня помянуть, если в доме я – запретная тема? Она думает, вы все доносите на нее мужу. О, да она среди вас живет в аду! Ее молчанье повествует мне о ее чувствах не хуже слов. Ты говоришь, она часто беспокойна и тревожна; полагаешь, это признак покоя? Ты говоришь, ее разум повредился. Ну а как же, черт побери, иначе, в таком страшном одиночестве? А эта скучная рыбина, что ходит за нею по долгу и из человечности! Из жалости и милосердия! Воображать, будто она поправится, питаясь соками его пустых ласк, – все равно что посадить дуб в цветочную клумбу и ждать, когда расцветет. Давай-ка мы с тобой окончательно уговоримся. Ты остаешься здесь, а я пробиваюсь к Кэтрин с боем, сражаясь с Линтоном и его приспешниками? Или ты будешь мне другом, как по сей день была, и исполнишь мою просьбу? Решай! потому что, если ты в своем злонравии упрямишься, мне нет резонов задержаться здесь и на минуту!»
Ну, господин Локвуд, я и спорила, и сетовала, и решительно отказывала ему полсотни раз, но он все одно меня уломал. Я взялась доставить хозяйке его послание; ежели она согласится, я посулила сообщить ему, когда Линтон уедет из дома, и Хитклифф тогда придет и проникнет в дом как сумеет; меня не будет, и прочие слуги ему тоже не помешают. Верно ли я поступила, дурно ли? Боюсь, что дурно, хотя и удобно. Мне думалось, своей покладистостью я отвращаю новое несчастье; еще мне думалось, что душевный недуг Кэтрин может переломиться к лучшему; а затем я вспоминала, как господин Эдгар сурово пенял мне за сплетни, и тщилась унять свои треволненья, снова и снова себе твердя, что это предательство, ежели и заслуживает эдакого названья, станет последним. Как бы то ни было, прогулка моя обратно вышла грустнее прогулки туда; и я вся извелась, прежде чем понудила себя вложить письмо госпоже Линтон в руку.
Но вот и Кеннет; пойду скажу ему, как вам полегчало. Повесть моя смурая, как у нас тут говорят, и поможет скоротать еще одно утро.
* * *
Смурая и сумрачная! рассудил я, едва добрая женщина отбыла встречать доктора; не из тех историй, сказать правду, коими я предпочел бы развлечься. Да что за беда! Из горьких трав госпожи Дин я извлеку целительные снадобья; и первым делом да остерегусь я очарованья, что таится в сияющих глазах Кэтрин Хитклифф. Занятное выйдет дельце, если я подарю сердце этой юной особе, а дочь обернется вторым изданьем своей матери.
Глава XV
Миновала еще неделя – и на столько же дней я ближе к здравию и весне! Я уже выслушал до завершенья всю историю моего соседа – в несколько приемов, когда экономка могла уделить мне время, пожертвовав более важными занятьями. Я продолжу ее словами, сократив ее повесть лишь слегка. В целом она добрая рассказчица, и едва ли я в силах отточить ее стиль.
Ввечеру, поведала она, вечером после моего визита в Громотевичную Гору я знала, что господин Хитклифф прячется где-то в Усаде – все одно что увидала своими глазами; из дому выходить я остерегалась – письмо-то всё лежало у меня в кармане, и не хотелось, чтоб меня вновь стали запугивать да мучить. Я уже решила не вручать посланье, покуда хозяин не уедет куда-нибудь – поди угадай, как письмо подействует на Кэтрин. А посему оно достигло адресата лишь три дня спустя. На четвертый настало воскресенье, и, едва все отправились в церковь, я принесла письмо в спальню. Со мною вместе присматривать за домом велели слуге, а двери мы в часы церковной службы обыкновенно запирали; однако день выдался до того теплым да погожим, что я все оставила нараспашку и, дабы выполнить свое поручение – я ведь знала, кто придет, – объявила сотоварищу, что хозяйка шибко возжелала апельсинов, и пускай он сбегает в деревню, принесет, а заплатят ему назавтра. Слуга отбыл, а я пошла наверх.
Госпожа Линтон в свободном белом платье и с шалью на плечах сидела, как у нее было заведено, в нише у открытого окна. Густые длинные волосы ее отчасти остригли в начале болезни, и теперь она попросту зачесывала природные локоны на виски и шею. Обликом она переменилась, о чем я и поведала Хитклиффу; но когда ее осенял покой, в перемене этой сквозила неземная красота. Блеск глаз сменила мечтательная и меланхоличная мягкость; они словно и не смотрели вокруг, но неизменно взирали вдаль, в далекую даль – можно даже сказать, за грань мира сего. Безружь ее лица – кое изможденность оставила, когда госпожа поправилась, – и своеобычное выраженье, вызванное состояньем ума, хотя и болезненно намекали на свои истоки, лишь сильней притягивали к ней умиленный взгляд; а равно – в моих глазах, по меньшей мере, безусловно, да и в глазах любого, мне думается, кто видел ее, – перечеркивали более осязаемые доказательства выздоровления и выдавали в ней ту, кто обречен на распад.
Пред нею на подоконнике лежала раскрытая книга, и временами страницы трепетали под еле уловимым ветерком. Наверное, книгу положил Линтон: сама Кэтрин и не пыталась развлечься чтением и любым другим занятьем, а он часами улещивал ее, дабы она обратила внимание на тот или иной предмет, некогда ее забавлявший. Она постигала, в чем цель супруга, и в хорошем настроении кротко терпела его старания, лишь изредка сообщала об их тщете подавленным усталым вздохом и в конце концов прерывала их грустнейшей улыбкой и поцелуем схожего свойства. Иной же раз она капризно отворачивалась и прятала лицо в ладонях или даже сердито Эдгара отталкивала; тогда он непременно оставлял ее в покое, разумея, что ничего хорошего все одно не выйдет.
Еще звонили колокола церкви в Гиммертоне, и мелодичное журчанье речушки в долине утешало слух. Оно славно заменяло шепотки еще не проклюнувшейся летней листвы, что заглушали сию музыку в Усаде, когда деревья зеленели. В тихие дни в Громотевичной Горе речушка всегда слышалась после большой оттепели или сезона неутихающих дождей. О Громотевичной Горе и размышляла Кэтрин, слушая; это, ежели, конечно, она размышляла и слушала; однако лицо ее заволокли смутные грезы – я же говорю, будто ни ухо ее, ни око дольнего мира не узнавали.
