«Служанки у нас нет, – отвечал он. – Прислуживайте себе сами!»

«И где же мне спать?» – прорыдала я; усталость и злосчастье сокрушили во мне всякое понятие о самоуважении.

«Джозеф вам покажет, где спальня Хитклиффа, – сказал он. – Откройте вон ту дверь – он за нею».

Я уже хотела было повиноваться, но тут он удержал меня и наистраннейшим тоном прибавил: «Уж будьте добры запереть замок и задвинуть засов – не пренебрегайте ими!»

«Хорошо, – ответила я, – но зачем, господин Эрншо?» Меня ничуть не согрела мысль о том, что я нарочно запрусь в спальне с Хитклиффом.

«Вот, глядите! – сказал он, из-под жилета извлекая пистолет необычайной конструкции, со складным обоюдоострым ножом, притороченным к стволу. – Великий соблазн для отчаявшегося, не так ли? Что ни ночь, не могу себя остановить – беру пистолет, иду наверх и проверяю, заперта ли у него дверь. Если однажды найду ее открытою, Хитклиффу конец; я это делаю неизменно, пускай даже минутою раньше припомню сотню причин удержаться; какой-то бес толкает меня подорвать собственные мои планы и его прикончить. Вы ради любви сражайтесь с бесом сколько сможете; придет час, и Хитклиффа не спасут все ангелы небесные!»

Я с любопытством оглядела пистолет. Страшная мысль посетила меня: сколь могущественна я стану, обладая подобным оружием! Я взяла пистолет у него из руки и пощупала лезвие. На миг лицо мое исказилось, и Эрншо воззрился на меня потрясенно: он узрел не ужас, но алчность. Затем ревниво отнял у меня пистолет, убрал лезвие и вновь спрятал оружие.

«Можете ему рассказать, мне все равно, – сказал он. – Предостерегите его, стойте на страже. Вы, я вижу, знаете, в каких мы тут отношеньях; он опасен, но вас это не страшит».

«Что он вам сделал? – спросила я. – Какое зло причинил – отчего вы так страшно его ненавидите? А не мудрее изгнать его из дома?»

«Нет! – прогремел Эрншо. – Если Хитклифф захочет оставить меня, он покойник; уговорите его попытаться – и вы убийца! А мне терять всё без надежды вернуть? А Хэртону идти побираться? Ох, проклятье! Я все верну; я заполучу и его золото; а затем и его кровь; а душа его пусть катится в преисподнюю! Приняв такого гостя, ад почернеет вдесятеро!»

Ты, Эллен, описывала мне обычаи прежнего своего хозяина. Он явно на грани безумия; во всяком случае, таков он был вечор. Подле него я дрожала от страха; в сравнении с ним неотесанная угрюмость слуги согревала мне душу. Эрншо снова мрачно заходил туда-сюда, а я подняла щеколду и улизнула в кухню. Джозеф склонялся к очагу, глядя в большой котел, что висел над огнем; поблизости на конике стояла деревянная миска толокна. Содержимое котла закипело, и Джозеф повернулся, дабы запустить руку в миску; я догадывалась, что сии приготовленья назначены к нашему ужину, и, поскольку проголодалась, желала, чтобы ужин наш вышел съедобен, а посему, резко вскричав: «Кашу я приготовлю сама! – убрала миску подальше и принялась снимать шляпку и амазонку. – Господин Эрншо, – продолжала я, – велит мне самой себе прислуживать; так я и поступлю. Я не стану изображать пред вами леди, а то, боюсь, умру с голоду».

«Осподи семогучий! – пробормотал Джозеф, усевшись и растирая ноги в вязаных чулках от колена до лодыжки. – Ежли изнову приказы заполадилисси – токмо я к двум хозяям присноровилсси, дак мне ще и хозяю на голову, – пора отсюдова тягу давать. Во ж не гадал со старого дома уйтить, да, чай, енто невдолге».

На сетованья его я внимания не обратила, а живо приступила к работе, со вздохом подумав о временах, когда это было бы веселою забавой, но понуждая себя поспешно изгнать эти помыслы. Память о прошлом счастии мучила меня, и чем настойчивей грозила опасность вызвать к жизни его призрак, тем стремительнее ложка кружила в котле и быстрее летели в воду пригоршни толокна. Джозеф взирал на мою манеру стряпни, все сильней негодуя.

«Ты гля-ка! – возопил он. – Хэртон, сёдни те каши не хлебать; тутось одни комья с куку мою. Гля-ка сызнова! Дак вы б тада сю мису тудось шваркнули! Молоко сымите – и хорош. Стукает и стукает! Как и дно-т не отпало!»

Каша, признаю, и в самом деле оказалась комковатая, когда я разлила ее по мискам; на столе их стояло четыре, и еще галлонный кувшин молока с маслобойни; Хэртон схватил его и принялся пить, обливаясь из широкого носика. Я усовестила его и велела налить в кружку, заявив, что не смогу притронуться к жидкости, с коей обошлись так неряшливо. Старый циник решил смертельно обидеться на эту щепетильность; он снова и снова заверял меня, что «малой ничем не плошей» меня «и такой же безукорный здравьем», и недоумевал, как это я ухитряюсь быть такой надменной. Малолетний негодник меж тем все сосал и с вызовом сверлил меня взглядом, пуская слюни в кувшин.

«Я отужинаю в другой комнате, – сказала я. – У вас нет здесь того, что почитается за салон?»

«Салон! – презрительным эхом откликнулся Джозеф. – Салон! Не, салонов тутось нетути. Не по ндраву нашенское обчество – йдите к самому; не по ндраву обчество самого – йдите к нам».

«Тогда я пойду наверх, – отвечала я. – Покажи мне спальню».

Я поставила миску на поднос и сама принесла себе молока. Обильно поворчав, слуга поднялся и вперед меня свершил восхожденье; поднялись мы к чердакам, по пути он то и дело открывал двери и заглядывал внутрь.

«От вам орница, – сказал он наконец, толкнув болтающуюся на петлях доску. – Так-сяк, коли волите тутось каши похлебать. В уголку зерна вона куль, долею не пачканный; ежли вам пужливо лепый изуряд замурзать, шалю подстелите».

«Орница» оказалась кладовою, сильно пахнувшей солодом и зерном, каковых многообразные мешки громоздились вдоль стен, окружая широкую пустоту посередине.

«Ты что такое говоришь, человек?! – вскричала я, сердито к нему обернувшись. – Здесь люди не спят. Я хочу увидеть свою спальню».

«Сыпа-альню! – повторил он насмешливо. – Спальниц тутось боле нетути – моя он тама».

И он указал на второй чердак, от первого отличавшийся лишь тем, что стены были меньше загромождены, а у одной стояла большая и низкая кровать без полога с темно-синим стеганым одеялом.

«А твоя мне на что сдалась? – огрызнулась я. – Господин Хитклифф-то, надо думать, не живет под самой крышею, правда?»

«А! Так вы осподина Хытклиффа спальницу хочите? – вскричал он, словно это открылось ему только что. – Чогой же враз бы не сказать? Я б вам тады мигом ответил, не кочевряжасси, что вам тудась ходу нетути – у его там завсегда на замке, никогой не пущает».

«Прекрасный у вас дом, Джозеф, – не сдержалась я, – и приятные насельники; и мне видится, что сгущенная эссенция всего безумия мира обосновалась в моем мозгу в тот день, когда я связала с ними свою судьбу! Сейчас, однако, сожаленья делу не помогут – есть и другие комнаты. Бога ради, поспеши и устрой меня где-нибудь!»

На мои заклинанья он не отвечал, лишь упрямо заковылял по деревянным ступеням и задержался перед помещеньем, кое, заключила я, судя по этой заминке и более высокопробной мебели, было в доме лучшим. Там имелся ковер – хороший, однако узор скрывала пыль; камин с экраном, распадавшимся на куски; красивая дубовая кровать с пышным малиновым пологом весьма дорогой ткани и современной выделки; впрочем, с пологом обращались дурно: сорванные с колец подзоры свисали гирляндами, а железный стержень, кой они унизывали, с одной стороны прогнулся дугою, отчего занавесь опустилась до самого пола. Кресла тоже пострадали, и многие серьезно; стенные панели обезображены глубокими вмятинами. Я сбиралась с духом, дабы войти и присвоить эту комнату себе, но тут мой бестолковый проводник объявил: «А тутось самого спальница». Ужин мой к тому времени остыл, аппетит пропал, а терпение лопнуло. Я потребовала, чтобы мне сию же секунду предоставили убежище и отдых.

«Дак де ж? – запричитал набожный старик. – Боже нас ублагослови! Пройсти Осподи! Кудась вы, к дьяволу, водворитесси? несговорная вы безглуздая гундосница! Вы токмо Хэртонову спальницу ще не видали! Се дыры в дому обзыркали, ужо некуда иттить!»