Я так рассердилась, что швырнула поднос со всем содержимым на пол; а затем села на вершине лестницы, закрыла лицо руками и заплакала.

«Эва! эва! – вскричал Джозеф. – Ай да оспожа Кэти! ай да оспожа Кэти! Как бы сам-т на черепках не мякнулсси, то-т мы послухаем; уж мы се тада узнаем. Зряшная вы шушваль дурная! Унше б вы до Рожества голодали, что драгие дары Оспода нашего наземь швыркнули в эдаком страшенном гневу! Токмо погодьте, недолго вам ще каблучить. Вы чогой се мышляете, Хытклифф вам попустит енту блажь? Во бы он таперча поглядал на вас в эдаком-то духе! Во бы я посмотрел».

И, сыпля упреками, он ушел в свое логово внизу и свечу забрал с собою, а я осталась в темноте. Обильно поразмыслив после глупой своей выходки, я вынуждена была признать, что потребно придушить гордость, проглотить ярость, встряхнуться и уничтожить оных плоды. Тотчас мне негаданно прибыла подмога в облике Душегуба, в коем я признала теперь сына нашего старого Прохвоста: щенячество свое он провел в Усаде, а потом отец подарил его господину Хиндли. Полагаю, и он признал меня: в знак приветствия носом потерся о мой нос и кинулся поспешно пожирать овсянку; я меж тем ощупью пробиралась со ступеньки на ступеньку, поднимая черепки и платком вытирая с перил молочные брызги. Едва мы успели завершить свои труды, в коридоре раздались шаги Эрншо; помощник мой поджал хвост и распластался по стене; я спряталась в ближайшем дверном проеме. Собачьи старанья избежать хозяина не увенчались успехом, о чем я догадалась по топотку вниз по лестнице и долгому жалобному визгу. Мне повезло больше: Эрншо миновал меня, вошел к себе в спальню и захлопнул дверь. Тут же появился Джозеф с Хэртоном – слуга пришел уложить мальчика в постель. Я укрылась у Хэртона в спальне, и старик, увидев меня, промолвил: «Я смекаю, таперча в дому и вам простору станет, и ордости вашей. Пусто, хучь сё забирай для ся и Того, хто ноне и прысно третьим в ентом поганом обчестве!»

Я с радостью воспользовалась преимуществом его намека и, едва упав в кресло у огня, уронила голову и заснула. Сон мой был глубок и сладок, но завершился чересчур скоро. Разбудил меня господин Хитклифф; он только вошел и в ласковой своей манере осведомился, что я тут делаю. Я объяснила, отчего полуночничаю – оттого, что ключ к нашей комнате лежит у него в кармане. Местоименье «нашей» оскорбило его смертельно. Он поклялся, что комната не моя и моей никогда не будет, и что он… я, впрочем, не стану повторять его слова и описывать обиходные его поступки; добиваясь моего омерзенья, он воистину находчив и неутомим! Порой я взираю на него, и изумленье притупляет мои страхи; однако, уверяю тебя, тигр или ядовитый змей не внушал бы мне подобного ужаса. Он поведал мне о недуге Кэтрин, упрекнул моего брата в том, что вызвал сей недуг, и пообещал, что, пока он не в силах дотянуться до Эдгара, страдать за оного буду я.

О да, я его ненавижу… я измучена… до чего я была глупа! Не смей и думать хоть полслова об этом шепнуть в Усаде. Я стану ждать тебя каждый день… не разочаруй меня! ИЗАБЕЛЛА.

Глава XIV

Едва прочтя сию эпистолу, я отправилась к хозяину и объявила, что сестра его прибыла в Громотевичную Гору и прислала мне письмо, в коем печалится о положении госпожи Линтон и выражает страстное желанье увидеть брата; и прибавила, что, быть может, он безотлагательно передаст ей со мною что-нибудь в знак прощенья.

«Прощенья! – сказал Линтон. – Мне нечего прощать ей, Эллен. Можешь нынче пополудни навестить Громотевичную Гору, если хочешь, и передать, что я не сержусь, мне только жаль, что я ее потерял; а сверх того, я не верю, что она будет счастлива. О моем к ней визите, однако, и речи не может быть; мы навеки разлучены, а если она и впрямь желает мне угодить, пускай убедит злодея, за коего вышла, уехать из страны».

«И вы не напишете ей записочки, сэр?» – умоляюще спросила я.

«Не напишу, – отвечал он. – Нужды нет. Мои сношенья с семейством Хитклиффа будут скупы, как и его сношенья с моею семьей. Их попросту не будет!»

Холодность господина Эдгара опечалила меня несказанно; и всю дорогу от Усада я ломала голову, как передать его слова подушевнее и как смягчить его отказ черкнуть в утешенье Изабелле хотя бы пару строк. Думается мне, она караулила с утра: мощеной дорожкой шагая через сад, я увидела, как она смотрит в окно, и кивнула; она же попятилась, будто страшилась, что ее заметят. Я вошла не постучавшись. Не бывало на свете картины непригляднее, чем этот некогда радостный дом! Правду сказать, на месте молодой госпожи я бы хоть подмела у камина и обмахнула пыль со столов. Но она уже причастилась всепоглощающему духу окружающего запустенья. Красивое личико ее было бледно и безучастно; волосы распрямились; одни локоны вяло повисли, другие небрежно обвивались вкруг головы. Платья она небось не снимала с вечера. Хиндли не было. Господин Хитклифф сидел за столом, листая какие-то бумаги в записной книжке, но поднялся, когда я вошла, вполне дружелюбно спросил, как у меня дела, и предложил присесть. Он один в этом доме смотрелся пристойно; и, по-моему, в жизни своей не выглядел так хорошо. Обстоятельства шибко переменили их положенье, и чужак почел бы Хитклиффа за прирожденного джентльмена, а супругу его – за совершеннейшую маленькую грязнулю! Она кинулась поздороваться и протянула руку за ожидаемым письмом. Я покачала головой. Она не поняла намека, шагнула за мною к буфету, куда я направилась положить чепец, и шепотом принялась выпрашивать у меня то, что я принесла, и срочно. Хитклифф догадался, что означают ее маневры, и сказал: «Если ты что-то Изабелле принесла (а ты, несомненно, принесла, Нелли) – отдай ей. Незачем секретничать; между нами секретов не водится».

«Да нет, я ничего не принесла, – отвечала я, решив, что лучше сразу объявить правду. – Мой хозяин велел сказать сестре, что сейчас ей не стоит ждать от него посланья или визита. Он просил передать, что любит вас, мэм, желает вам счастья и прощает за то горе, что вы причинили; однако он полагает, что ныне его дому надлежит прервать всякие сношенья с этим домом, ибо из поддержанья таковых не выйдет ничего хорошего».

Госпожа Хитклифф, слегка задрожав губою, вернулась на скамью под окном. Муж ее перешел ко мне, воздвигся у очага и принялся засыпа́ть меня вопросами о Кэтрин. Я поведала о ее недуге то, что сочла пристойным; сведенья же об истоках болезни он почти полностью выжал из меня пристрастным допросом. Я винила хозяйку – и справедливо – за то, что сама на себя навлекла беду; в конце я выразила надежду, что Хитклифф последует примеру господина Линтона и станет избегать дальнейших вмешательств в жизнь семьи этого последнего, к добру или к худу.

«Госпожа Линтон едва начала поправляться, – сказала я. – Прежней уже не станет, но жизнь ее спасена; а вы, коли взаправду ею дорожите, отныне избегайте ее, а лучше уезжайте-ка за границу; и дабы вы о том не сожалели, я уведомлю вас, что нынче Кэтрин Линтон не похожа на вашу старую подругу Кэтрин Эрншо, как эта вот юная леди не похожа на меня. Облик ее изрядно переменился, нрав и того пуще; а тот, кто по надобности вынужден быть подле нее, сохранит свою любовь лишь воспоминаньями о Кэтрин, коей она некогда была, да простой человечностью и чувством долга!»

«Это отнюдь не исключено, – отметил Хитклифф, с усилием разыгрывая невозмутимость. – Отнюдь не исключено, что хозяину твоему ничего не осталось, кроме простой человечности и чувства долга. Но ужель ты полагаешь, будто я оставлю Кэтрин на потребу его долгу и человечности? Сравни мои чувства к Кэтрин с его. Прежде чем ты покинешь этот дом, я должен взять с тебя обещанье, что ты устроишь нам с нею встречу; согласись или откажись, я с Кэтрин все равно увижусь! Что скажешь?»