Надо отметить, что месяца полтора спустя после исчезновения Изабелла прислала брату записочку, в коей сообщала, что вышла за Хитклиффа. Записочка была холодна и суха; внизу, однако, набросано было карандашом невнятное извиненье; она молила вспоминать ее добрым словом, примириться с нею, ежели ее выходка брата обидела, и утверждала, что тогда поступить иначе не могла, а ныне дело сделано, и она не в силах его отменить. Линтон, думается мне, не ответил; а спустя еще две недели длинное письмо получила я – и сочла, что для пера новобрачной, еще недавно наслаждавшейся медовым месяцем, оно странно. Я вам зачту; я храню его и посейчас. Все реликвии мертвых драгоценны, ежели ценились при жизни.

* * *

МИЛАЯ ЭЛЛЕН, – так оно начинается, – вечор я приехала в Громотевичную Гору и впервые услышала, что Кэтрин заболела и болеет по сию пору. Полагаю, мне не пристало писать ей, а брат мой сердится либо расстроен и на мое письмо не ответил. Однако я должна кому-нибудь написать, и, кроме тебя, иного выбора у меня нет.

Передай Эдгару, что я весь мир бы отдала, лишь бы вновь увидеть его лицо, – что сердце мое вернулось в Скворечный Усад спустя сутки после отъезда и пребывает там поныне, полнясь теплотою к нему и к Кэтрин! Однако я за своим сердцем последовать не могу (эти слова подчеркнуты), не стоит меня ждать, и пускай они выводят отсюда любые заключенья, только не кивают ни на слабую волю мою, ни на недостаток привязанности.

Все прочее предназначено тебе одной. У меня к тебе два вопроса, и первый таков: как ты умудрилась, обитая здесь, сохранить обыкновенное состраданье, свойственное человеческой природе? В тех, кто окружает меня, я не нахожу с собою ничего общего.

А второй вопрос, живо меня интересующий: господин Хитклифф – он человек? И если так, безумен ли он? А если нет – дьявол ли? Я не стану делиться резонами, что побуждают меня к расспросам, но молю объяснить, если можешь, за что такое я вышла замуж; расскажи, когда навестишь меня, а навестить ты меня должна, Эллен, и очень скоро. Не пиши, просто приходи и принеси мне что-нибудь от Эдгара.

А теперь ты узнаешь, как приняли меня в новом доме, каковым, вынуждена полагать, станет мне отныне Громотевичная Гора. Лишь забавы ради я размышляю о недостаче в окружении меня удобств; они не занимают моих мыслей, разве что в те минуты, когда их не хватает. Я бы смеялась и танцевала от счастья, ограничься мои горести лишь этим и обернись все прочее жестоким сном!

Солнце закатилось за Усад, едва мы свернули к болотам, – по видимости, пробило шесть вечера; спутник мой полчаса медлил, наипристальнейше осматривая парк, и сады, и, вероятно, дом; посему уже стемнело, когда мы спешились в мощеном дворе и твой прежний сотоварищ, слуга Джозеф, с маканой свечою выступил нам навстречу. Приветствовал он нас любезностью, коя не сделала ему чести. Первым делом он поднес свечу к моему лицу, злобно прищурился, выпятил нижнюю губу, а затем отвернулся. Увел лошадей в конюшню и вновь явился запереть ворота, словно мы живем в древнем замке.

Хитклифф задержался с ним побеседовать, а я вошла в кухню – убогую неопрятную дыру; ты бы ее, пожалуй, не узнала – она сильно переменилась с той поры, когда пребывала в твоем ведении. У очага стояло дикое дитя, крепкое членами и грязное нарядом, а глаза его и рот напоминали Кэтрин.

«Эдгару он по закону племянник, – рассудила я, – да отчасти и мне; надо пожать ему руку и… да – надо его поцеловать. Вернее будет с самого начала завязать добрую дружбу».

Я приблизилась и, попытавшись пожать ему пухлый кулачок, сказала: «Добрый вечер, дружочек».

Ответом мне была непостижимая невнятица.

«Будем с тобой дружить, Хэртон?» – попробовала я продолжить беседу.

Упорство мое вознаградили проклятьем и угрозой натравить на меня Душегуба, если не «отвяжусь».

«Эй, Душегуб, подь сюды! – прошептал малолетний злодей, и на его зов из своего логова в углу восстал бульдог-полукровка. – Ну, таперча отвяжетесь?» – повелительно вопросил мальчик.

Из любви к жизни я повиновалась: вышла за порог подождать остальных. Господина Хитклиффа было не видать, а Джозеф – я сходила за ним в конюшню и попросила проводить меня в дом, – поглядел на меня, что-то сам себе побубнил, сморщил нос и отвечал: «Мым! Мым! Мым! Енто же ж какому хрястьянину тако слухать? Щобечет да чвирикает! Вы чогой бакулите-т, я не пмаю?»

«Я говорю, зайди со мной в дом!» – закричала я, сочтя его глухим, однако испытывая омерзенье от его грубости.

«Вот уж нет уж! Делов у мя», – отвечал он и вновь принялся за работу, меж тем двигая челюстью-кувалдой и озирая мое платье и лицо (первое чрезмерно изысканно, но последнее, без сомнения, скорбно, как слуге и желалось) с царственным презреньем.

Обогнув двор и ступив через калитку, я отыскала другую дверь, куда взяла на себя смелость постучаться в надежде, что ее откроет слуга поучтивее. После краткой тишины мне отворил высокий костлявый человек без платка на шее и в целом весьма неопрятный; черты его терялись в косматой копне волос, что свисали до плеч; и его глаза тоже походили на призрак Кэтрин, только из них испарилась всякая красота.

«А вам тут чего надо? – угрюмо вопросил он. – Вы кто такая?»

«Меня звали Изабелла Линтон, – отвечала я. – Мы с вами прежде встречались, сэр. Я недавно вышла за господина Хитклиффа, и он привез меня сюда – надо полагать, с вашего дозволенья».

«Так он вернулся?» – спросил затворник, сверля меня взглядом, точно оголодавший волк.

«Да… мы возвратились только что, – сказала я, – но он оставил меня у дверей кухни, а когда я вошла, на страже стоял ваш мальчик и спугнул меня посредством бульдога».

«Хорошо, что этот проклятый негодяй сдержал слово!» – проворчал хозяин моего будущего дома, обшаривая глазами темноту у меня за спиной в надежде обнаружить там Хитклиффа; затем он произнес монолог, полный брани и угроз «извергу» на случай, если бы тот его обманул.

Я раскаялась, что постучала в эту дверь, и уже склонялась ускользнуть, пока он не бросил сыпать ругательствами, но осуществить свое намерение не успела – он велел мне войти, а потом закрыл и вновь запер дверь. Внутри жарко горел очаг, и никакого больше света не было в громадной комнате, где пол окрасился ровной серостью; некогда блиставшие оловянные блюда, что в детстве притягивали мой взор, занавесились схожим манером, потускнев и запылившись. Я спросила, нельзя ли позвать служанку, дабы она сопроводила меня в спальню. Господин Эрншо не удостоил меня ответом. Он расхаживал взад и вперед, сунув руки в карманы, и, по видимости, совершенно обо мне позабыл; задумчивость его была так глубока, а облик так мизантропичен, что я опасалась вновь его обеспокоить.

Ты не удивишься, Эллен, если я скажу, в каком унынии – хуже одиночества – сидела у сего негостеприимного очага и вспоминала, что в четырех милях от меня стоит чудесный мой дом, а в нем живут единственные люди на земле, коих я люблю; и однако четыре эти мили – все равно что Атлантический океан: мне их никак не преодолеть! Я раздумывала, к кому податься за утешеньем, и – ни в коем случае не говори ни Эдгару, ни Кэтрин – превыше всех печалей в душе моей поднималась скорбь отчаяния от того, что никто не может быть и не будет мне союзником против Хитклиффа! Я искала укрытия в Громотевичной Горе едва ли не с радостью, ибо спаслась бы здесь от уединенья с ним; однако он знал, средь каких людей нам предстоит поселиться, и вмешательства их не боялся.

Так я сидела и размышляла в продолжительной меланхолии; часы пробили восемь, затем девять, а компаньон мой все расхаживал по комнате, уронив голову на грудь и не произнося ни слова – лишь стон или горький вскрик порою вырывался из его груди. Я прислушивалась к дому, надеясь различить женский голос, а в остальном предавалась ужасным сожаленьям и страшным предчувствиям, кои в конце концов заговорили вслух неодолимыми вздохами и рыданьями. Я не замечала, сколь откровенно горюю, пока Эрншо не застыл, прервав размеренную свою ходьбу, и не уставился на меня в изумлении человека, только что очнувшегося от сна. Воспользовавшись преимуществом его вниманья, вновь обращенного на меня, я вскричала: «Я долго ехала, утомилась и хочу лечь в постель! Где служанка? Скажите, где мне ее отыскать, раз она сама ко мне не идет!»