– По-моему, это ужасно праздное состояние.

– Напротив, утомительно деятельное! Так и я сейчас, посему продолжайте без промедления! Полагаю, в плане опыта люди в здешних местах обретают над горожанами такое же преимущество, как паук в узилище над пауком в сельском доме – жильцы-то у них очень разные! Впрочем, усиленное внимание обусловлено не только позицией наблюдателя. Здешние обитатели и в самом деле больше погружены в себя, чем во внешний мир с его поверхностными переменами и легкомысленной суетой. Я вполне способен представить, что мог бы полюбить эти места, хотя раньше стойко верил, что никакая любовь не стоит того, чтобы прожить на одном месте дольше года! Первое состояние похоже на то, как если бы голодному человеку принесли одно-единственное блюдо, на котором ему придется сосредоточить весь свой аппетит и отдать ему должное; второе состояние сравнимо со столом, уставленным изысканными блюдами французской кухни: возможно, едок мог бы извлечь не меньшее удовольствие из их совокупности, но для глаз и памяти каждое по отдельности – лишь крошечная частичка.

– Ах, да мы здесь такие же, как и везде, стоит узнать нас поближе, – заметила миссис Дин, несколько озадаченная моей речью.

– Прошу прощения, однако вы, мой добрый друг, убедительное доказательство обратного! За исключением пары оборотов речи, ваши манеры не несут и следа тех, что свойственны прислуге. Я уверен, вам доводилось думать много больше, чем иным из них. За отсутствием поводов растрачивать жизнь на всякую ерунду, вы были вынуждены развивать свои мыслительные способности.

Миссис Дин рассмеялась.

– Конечно, я считаю себя женщиной уравновешенной и разумной, но вовсе не потому, что живу в горах и вижу одни и те же лица, занимаюсь одним и тем же из года в год. Дело тут в жесткой дисциплине, научившей меня житейской мудрости; еще я прочла больше, чем вы можете себе представить, мистер Локвуд. В библиотеке не найдется книги, куда бы я ни заглянула и не почерпнула оттуда что-нибудь полезное, за исключением книг на греческом, латинском и французском, которые я вполне способна отличать одну от другой – разве можно ожидать большего от дочери бедняка? Впрочем, если я хочу продолжить свой неспешный рассказ в том же духе, то пора приниматься за дело, и вместо того, чтобы пропустить три года, я перейду к следующему лету – лету 1778 года, то есть к событиям почти двадцатитрехлетней давности.

Глава VIII

Погожим июньским утром появился на свет мой первый прелестный воспитанник и последний отпрыск древнего рода Эрншо. Мы занимались уборкой сена на дальнем лугу, и девочка, обычно приносившая нам завтрак, примчалась на час раньше положенного срока – она бежала всю дорогу, окликая меня издалека.

– Такое славное дитя! – выпалила она. – Самый прелестный парнишка на свете! Но доктор говорит, что хозяйка обречена – говорит, у нее чахотка уже много месяцев. Я слышала, как он сказал мистеру Хиндли: теперь ее ничто не держит, и она умрет до зимы. Нелли, ступай скорее домой! Тебе придется его нянчить: кормить сладким молоком, заботиться днем и ночью. Как я тебе завидую, ведь когда хозяйки не станет, он будет только твоим!

– Неужели она и вправду так больна? – спросила я, кладя грабли и завязывая капор.

– Похоже на то, и все же она бодрится, – ответила девочка, – и собирается дожить до тех пор, как он вырастет. Хозяйка вне себя от радости, он такой красавчик! На ее месте я бы точно не умерла – я поправилась бы от одного взгляда на дитя, назло Кеннету! Я на него ужасно разозлилась. Тетушка Арчер принесла ангелочка хозяину, в дом, и только лицо его начало проясняться, как тут же влезает старый коновал и говорит: «Эрншо, это большая удача, что жена смогла родить вам сына! Когда она приехала, я думал, что мы с ней расстанемся очень скоро, и теперь скажу вам: зима наверняка ее прикончит. Не расстраивайтесь и не мучьте себя зря: ей уже не помочь. Кроме того, надо было раньше думать и не жениться на чахоточной».

– И что на это сказал хозяин? – спросила я.

– По-моему, выругался, но я не обратила внимания – мне так хотелось посмотреть на ангелочка! – И она вновь принялась восхищаться младенцем.

Я преисполнилась не меньшего рвения и поспешила домой, чтобы полюбоваться ребенком, хотя и очень жалела Хиндли. В его сердце хватало места лишь для двух предметов обожания – жены и себя любимого; он в них души не чаял, на жену чуть ли не молился, и я представить не могла, как он справится с потерей.

Когда мы добрались до «Грозового перевала», хозяин стоял у дверей, и я, проходя мимо, спросила:

– Как ребенок?

– Того и гляди побежит, Нелл! – ответил он, счастливо улыбаясь.

– А хозяйка? – отважилась я узнать. – Доктор говорит, что она…

– К черту доктора! – перебил он, краснея. – Фрэнсис в полном порядке, через неделю точно оправится. Ты наверх? Передай ей, что я вернусь, если она пообещает не разговаривать. Я ушел, потому что она не способна молчать, а ведь должна – скажи, что мистер Кеннет прописал ей полный покой!

Я передала его послание миссис Эрншо, та явно пребывала в растрепанных чувствах и весело воскликнула:

– Эллен, я и пары слов не сказала, как он дважды вышел в слезах! Ладно, скажи, что я обещаю не разговаривать, но это ничуть не помешает мне над ним смеяться!

Бедняжка! Веселый нрав не подводил ее даже в последнюю неделю перед смертью, и муж настаивал рьяно – да что там, яростно! – будто с каждым днем ее здоровье улучшается. Когда Кеннет предупредил, что на данной стадии недуга его лекарства бессильны и он не вправе больше ввергать Хиндли своими визитами в дальнейшие расходы, тот резко возразил: «Сам знаю, что в них нет нужды – она здорова! – и ваши визиты ни к чему! Нет у нее никакой чахотки. Просто лихорадка, да и та прошла: пульс у Фрэнсис такой же медленный, как и у меня, щеки такие же прохладные».

Жене он твердил то же самое, и та вроде бы верила, но однажды ночью, положив голову ему на плечо, начала говорить, что завтра наверняка сможет встать с постели, как вдруг закашлялась – совсем чуть-чуть, – хозяин прижал ее к себе, Фрэнсис обвила его шею руками, по лицу ее пробежала судорога, и она умерла.

Как и предвидела девушка, малыш Гэртон достался мне целиком. Мистера Эрншо, при условии, что ребенок здоров и не тревожит его плачем, это вполне устраивало. Что касается его самого, то он предался отчаянию: такое уж горе ему выпало, что не выплачешь. Он и не плакал, и не молился – он бранился и бунтовал, проклиная Бога и род людской, и ушел в безоглядный загул. Слуги недолго мирились с его деспотичным и злобным нравом: остались только мы с Джозефом. Мне не хватило духу сложить свои обязанности, к тому же, понимаете, я ведь ему молочная сестра, поэтому прощала все выходки с большей готовностью, чем чужие люди. Джозеф продолжал стращать арендаторов и наемных работников, вдобавок призвание манило его туда, где всегда найдется множество поводов для порицания.

Дурной характер хозяина и его дурная компания послужили прекрасным примером для Кэтрин и Хитклифа. Его обращение с последним и святого превратило бы в злодея. И в самом деле, в то время в парнишку словно дьявол вселился. Он с упоением наблюдал, как Хиндли опускается все ниже, теряя всякую надежду на спасение; и с каждым днем упрочивает репутацию человека угрюмого и свирепого. Даже передать вам не берусь, насколько дом наш уподобился аду. Курат заглядывать перестал, приличные люди обходили нас стороной, не считая визитов Эдгара Линтона к мисс Кэйти. В пятнадцать лет она стала королевой округи, и равных ей не было. Что за дерзкая, своенравная особа из нее выросла! Признаться, я ее разлюбила и часто ей досаждала, пытаясь сбить с гордячки спесь; впрочем, она никогда не испытывала ко мне неприязни. Кэйти отличалась удивительным постоянством в привязанностях: даже Хитклиф продолжал пользоваться ее расположением, и молодому Линтону, при всем его превосходстве, с трудом удавалось произвести впечатление столь же глубокое. Он и был моим покойным хозяином – вон его портрет над камином. Раньше он висел с одной стороны, его жены – с другой, потом ее портрет убрали. Вам видно?