Когда-то я хотел спутницу. Я желал жену дольше, чем мог себе в этом признаться. Но это было до…

Я трясу головой.

Хватит медлить.

Обладание — это первый шаг к потере. Я разжимаю ее пальцы и осторожно опускаю ее руку на постель. Взгляд перемещается на корону, тускло поблескивающую на ее лбу. Моя третья сердечная струна пульсирует внутри золота. И внутри золота она должна остаться.

Я отступаю назад, позволяя теням в углу поглотить подол плаща, дистанцируясь от усыпляющего тепла ее тела и холодной необходимости смерти.

Рука движется с беспощадной точностью. Я вонзаю пальцы в грудную клетку, минуя истерзанные края второй оборванной нити, и ныряю глубже, в предательский жар. Где она? Где… ах.

Предательница.

Исцелившаяся струна.

Она отчетливо ощущается под обнаженными кончиками пальцев — пульсирующая, уплотнившаяся за недели незамеченной привязанности, сплетенная на фундаменте из несбыточных снов и домашней чепухи.

Я сгибаю руку, приставляя острый кончик костяного пальца к пульсирующей красноте. И нажимаю.

Сначала она сопротивляется, резиновая и скользкая, но затем кость с влажным хлопком пробивает ее насквозь. Беззвучный рев разрывает горло, мои колени ударяются об пол, а зрение застилает пелена от тошнотворной боли. Я тяжело дышу сквозь стиснутые зубы, вслепую вонзая костяной крюк глубже и таща его вдоль нити, чтобы освежевать ее.

Я рву. Деру. Сдираю зажившие слои, пока красная плоть не превращается в кровоточащее, рваное месиво. И останавливаюсь только тогда, когда от соединения остается единственное дрожащее волокно.

Я вынимаю руку, сжимая рану, в которой сердце запинается, дрожит, а затем возвращается к одинокому, рваному ритму. Агония абсолютна. Мучительна, да, но это лишь слабая искра по сравнению со скорбью.

Глава двенадцатая

Элара



Карета грохочет по булыжникам, и эта ритмичная, зубодробительная тряска превращает путь к приюту в сущее мучение. Внутри подушки выцвели, но еще крепки, с занавесок только что вытряхнули пыль, а в фонарном крюке над моей головой теплится лампа, добавляя хоть каплю тепла этому удушающе серому утру.

— Это создаст ощущение нормальности, — согласился один из немногих оставшихся министров.

Мера, призванная не дать отчаявшимся толпиться у дворцовых ворот: суверен, посещающий сиротский приют под руку с мужем. Послание королевству: новая королева пытается его спасти, в отличие от покойного короля, который отвергал все, что могло спасти что-то, кроме его собственной совести.

Я выглядываю из-за белой занавески, наблюдая, как из домов с хрупкой мазанкой и грязных переулков проступают очертания верхней части Марроубрэя.

— Кажется, именно в этот приют Каэль отправлял свою еду.

Сидящий напротив меня Вейл застыл на бархатных подушках. Он смотрит в окно, челюсти сжаты так плотно, что под кожей щеки ходит желваки.

— Надо же… человек разлагается, давно став кормом для червей, а жена до сих пор произносит его имя едва ли не с благоговением.

Я хмурюсь, замечая, что его обычно бледное лицо сегодня приобрело болезненный сероватый оттенок.

— Это еще что значит?

Он не оборачивается.

— Полагаю, это заставляет мужа задаваться вопросами.

— Странно, учитывая, что ты даже мужем моим быть не хочешь, — фыркаю я, плотнее натягивая черную шаль на плечи серого шерстяного платья. — Ты можешь чувствовать радость, грусть. Гнев — это уж точно. Но мне любопытно… как насчет ревности?

— Я сама Смерть, Элара, — он наконец поворачивает голову ко мне. — Я не желаю ничего из того, что испытывают простые смертные.

Я внимательно его изучаю. Странный тон кожи, синеватые тени под глазами, легкая впалость глазниц. Для бога он выглядит сегодня чертовски по-человечески. Даже хрупко.

Когда под моим пристальным взглядом он ерзает и возвращается к созерцанию того, что скрыто за занавеской, я впиваюсь в него глазами еще сильнее.

— Ты дуешься из-за того желания?

— Я не дуюсь.

Карета подпрыгивает на ухабе, толкая его плечом в раму. Его рука взлетает к груди, пальцы растопыриваются на черном шерстяном сукне в районе грудины. На мгновение я замечаю малейший сбой в его вдохе — так ведет себя человек, притворяющийся, что ему не больно.

— Почему ты так держишься?

Он и глазом не ведет.

— Как «так»?

— Будто у тебя колючка в ребрах застряла. — В животе завязывается тугой узел. — Это… это из-за того, что я коснулась твоего сердца? Я сделала ему больно?

— Ты не… сделала больно, — выдавливает он сквозь зубы натянутым, тонким голосом. — Вольность, которую ты позволила себе той ночью, заслуживает еще одной порки, будь уверена… ах, если бы только моя жена не была от них в таком восторге. — Вейл делает сдержанный выдох через нос. — Я просто изнурен. Всей нудностью этого фарса.

В груди все падает. Я выбрала не то желание, не так ли? Я хотела показать, что принимаю его, хотела, чтобы мы стали ближе. Вместо этого он кажется бесконечно далеким.

Резким. Холодным.

Минуты мы едем в полном молчании. Колеса скрежещут по мокрому камню. Кучер пощелкивает языком и вполголоса ругает дорогу. Тишина становится третьим пассажиром — тяжелым и неприятным.

И вдруг карету дергает, рама стонет от внезапной тряски. Вейл тоже стонет, все его тело сжимается, а пальцы впиваются в шерсть у груди так, будто в него только что вонзили кинжал.

С меня хватит.

— Ты же сейчас в обморок упадешь! — Спотыкаясь, я перебираюсь к нему. Кожа сиденья скрипит, когда я опускаюсь рядом и тянусь к его груди. — Дай я…

— Не смей, — отрезает он, забиваясь в угол. — Мне не нужна твоя забота.

— А я не хочу весь день смотреть на твою кислую мину, — огрызаюсь я и все же кладу пальцы рядом с его ладонью. Мышцы под тканью напряжены, словно камень. — Просто дай коснуться.

— Твои прикосновения мне тоже не нужны. — Желваки на его лице ходят ходуном. Он отводит взгляд к занавеске, в узкую щель света, будто ищет остатки достоинства в куске ткани.

— «Мне нужно чувствовать твои руки на себе», — передразниваю я его высоким голосом, припоминая слова, что он когда-то сказал в башне. Затем я с силой нажимаю большим пальцем на его грудь, растирая мышцу, работая с привычной сноровкой. — Что ты наделал? Неудачно спал? — Минутное колебание. — Ты вообще спишь?

Он издает звук — не то стон, не то рык, но его рука на долю дюйма опускается, неохотно уступая.

— Возможно, я бы спал, — хрипит он, — если бы ты просто нашла себе настоящего мужа, полюбила его и перерезала ему глотку.

— О, ты настолько настоящий, насколько это вообще возможно. — Ядовитый тон дается легче, чем признание в том, что тревога уже вовсю меня гложет. Не надо было мне трогать его сердце… — Это твоя сердечная струна? — Я пододвигаю пальцы ближе к грудине, чувствуя окостеневшую твердость — его тело словно выстроило баррикады вокруг чего-то, что он отказывается называть. — Здесь?

— Да. — Слово падает грубо, устало. — М-м-м…

Под моими кончиками пальцев его сердце запинается — три неровных удара, пауза, от которой уже мой пульс подскакивает, а затем возвращение: удар более мощный, чистый, будто то, что душило ритм, наконец распуталось. Напряжение немного спадает.

— Лучше? — тихо спрашиваю я.

Секунду он не отвечает. Просто сидит, неглубоко дыша носом, уставившись в одну точку за окном, словно пристальный взгляд может растворить сам вопрос.

— Я… — Горло его дергается, слово застревает, как щепка. Он сглатывает его, сжимает челюсти и наконец выдавливает ответ голосом тише, чем я когда-либо от него слышала: — Боюсь, что так.

Его рука снова поднимается к груди. Но не для того, чтобы оттолкнуть меня.

Его ладонь ложится поверх моей, в то время как голова откидывается на стенку кареты. Когда он поворачивается ко мне, зелень его глаз становится темнее — меньше мха, больше штормовой воды — в них застыло нечто среднее между облегчением и чем-то, чего я не понимаю.