— Ты чёрный кот, — заметил Гордей.

— В душе я чуть не поседел! — отрезал Муртикс. — В душе! Это ещё страшнее.

Мы позавтракали. Вернее, позавтракали мы с Гордеем и Рондиром, а Муртикс устроил полноценный пир, умяв полкурицы, миску сливок, кусок сыра и ещё что-то, что он стащил со стола, пока никто не видел. Я поймала его за этим занятием, но только погрозила пальцем, настроение было слишком тревожным, чтобы всерьёз сердиться.

После завтрака Рондир приступил к последним приготовлениям. Он расставил вокруг стола свечи, четыре штуки, по одной с каждой стороны света. Начертил мелом на полу какие-то символы, которые, по его словам, должны были усилить энергию. Положил волосы баронессы и её платок на специальный кристалл-накопитель, который всю ночь впитывал их ауру. И наконец, водрузил Зеркало Истинного Учета в центр всей этой конструкции.

— Готово, — объявил он, отряхивая руки от мела. — Лира, садись сюда. Прямо перед зеркалом.

Я села на стул, обитый потёртой тканью. Зеркало лежало передо мной, переливаясь перламутром в свете свечей. Волосы баронессы, свёрнутые в колечко, лежали прямо на стекле, рядом с кружевным платком. От них исходило слабое, едва уловимое свечение, аура Амалии, тёмная, густая, маслянистая.

— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая холодная волна. Моя магия уже пробуждалась, реагируя на близость древнего артефакта.

— Сосредоточься, — сказал Рондир. — Представь отчёт. Не просто цифры, а именно отчёт. Квартальный отчёт баронессы. Доходы, расходы, налоги. Представь таблицу. Колонки. Итоговые строки. И главное, представь разницу между тем, что она собрала, и тем, что отправила короне.

Я закрыла глаза. Перед моим внутренним взором начала вырисовываться таблица. Не простая, огромная, как те ведомости, которые я когда-то составляла в налоговой инспекции. Слева статьи доходов. Налог на землю. Налог на скот. Налог на ремесло. Налог на магию. Поборы. Штрафы. Конфискации. Справа статьи расходов. Отправлено короне. Жалованье слугам. Содержание замка. Закупка провизии. Личные траты баронессы. И отдельная графа — «Нецелевое использование». То, что осело в её карманах.

Я представляла цифры. Моя магия текла сквозь меня, холодная, спокойная, отстранённая. Она стекалась к кончикам пальцев, которые я прижимала к оправе зеркала.

— Получается, — прошептал Рондир. — Продолжай. Ещё немного.

Я усилила концентрацию. Представила, как цифры оживают, как они текут рекой, как складываются в единую картину. Дебет. Кредит. Приход. Расход. Воровство. Баланс. Баланс, который не сходится. Баланс, который кричит о преступлении.

Зеркало под моими пальцами потеплело. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Я открыла глаза.

По перламутровой поверхности бежали строки. Цифры, колонки, таблицы, всё то, что я представляла, но гораздо подробнее. Гораздо точнее. Зеркало показывало реальные доходы баронессы Амалии фон Гретт за последние десять лет. Каждую монету. Каждую взятку. Каждый поддельный отчёт.

— Боги, — выдохнул Рондир, вглядываясь в зеркало. — Это... это невероятно. Она украла почти половину всех сборов. Сорок три процента. Десять лет. Сорок три процента доходов с земель. Это же целое состояние! Хватило бы, чтобы снарядить армию!

— Смотрите, — Гордей указал пальцем на зеркало. — Там что-то ещё.

Я пригляделась. Цифры на зеркале вдруг начали расплываться, меняться, превращаться... в картинки. Живые, движущиеся, объёмные. Как будто кто-то включил волшебный фонарь.

— Ах вот оно что, — пробормотал Рондир. — Магические иллюстрации. Я же говорил. Твоя энергия, Лира, она... слишком сильная. Зеркало не просто показывает цифры, оно показывает их... воплощение.

Мы все уставились на зеркало, не в силах оторваться.

Первое, что мы увидели, был Клавдий. Он стоял посреди крестьянского двора, размахивал какой-то бумагой и кричал на пожилого мужика, прижимавшего к груди тощего поросёнка.

— ...а я говорю: налог на скот повышен! — орал Клавдий, и его голос, хоть и приглушённый магией зеркала, звучал отчётливо. — Три медяка с головы! А у тебя поросёнок! Значит, ещё пять медяков сверху!

— Да за что пять-то?! — возмущался мужик. — Он и трёх не стоит!

— За то, что поросёнок! — Клавдий аж покраснел от натуги. — Свинья три медяка, поросёнок пять. Потому что поросёнок — это будущая свинья! Плати за будущее! Таков указ баронессы!

Мужик заплатил. Клавдий пересчитал монеты, сунул их в кошель, а потом... достал из кошеля две монеты и переложил в другой кошель, поменьше, висевший на поясе с внутренней стороны. В ведомость он записал только три медяка.

— Вот же крыса, — прошептал Гордей. — Обворовывает и крестьян, и корону одновременно.

— Подождите, это ещё не всё, — Рондир указал на зеркало.

Картинка сменилась. Теперь мы видели управляющего баронессы, толстого, с красным носом, в бархатном камзоле. Он спускался в замковый погреб, оглядывался по сторонам, а потом открывал бочку с вином и наполнял из неё большой кувшин. Потом ещё один. И ещё. Наполнив три кувшина, он аккуратно закрыл бочку, нацепил на неё бирку «Опись проведена. Учёт заверен», и ушёл, унося кувшины с собой.

— Вино из погребов баронессы, — прокомментировал Муртикс, проснувшийся окончательно и теперь с интересом наблюдавший за картинками. — Точнее, из погребов замка. То есть короны. Хотя какая разница, воруют-то все и у всех.

— А теперь самое интересное, — тихо сказал Рондир.

Картинка снова сменилась. На этот раз мы увидели саму баронессу Амалию. Она была в роскошном платье, расшитом серебряной нитью, с глубоким декольте. Баронесса репетировала. Перед ней на стуле сидела служанка с куклой в руках, изображавшая, видимо, герцога Эдварда. Или, скорее, пытавшаяся изображать, кукла была тряпичная, с нарисованными углём усами и приклеенной бородой из пакли.

— О боги, — выдохнул Муртикс. — Это просто праздник какой-то.

— Герцог Эдвард, — произносила баронесса, обращаясь к кукле, — я так рада приветствовать вас в моём скромном замке. Ваш визит, большая честь для меня. Надеюсь, вы найдёте моё общество... приятным.

Она улыбнулась, широко, показывая все зубы. Улыбка вышла неестественной, хищной, как у волка, притворяющегося овцой.

— Нет-нет, слишком много зубов, — пробормотала баронесса самой себе. — Герцог не любит агрессивных женщин. Он любит скромных. Кротких. Нежных.

Она попробовала ещё раз. На этот раз улыбка вышла кривой, как будто у неё болел зуб.

— Нет! — рявкнула Амалия. — Это улыбка идиотки! Ещё раз!

Служанка с куклой вздрогнула и поправила куклу на коленях. Баронесса снова растянула губы, на этот раз улыбка вышла почти нормальной. Почти человеческой.

— Так лучше, — сказала она своему отражению. — Теперь поклон. Лёгкий, грациозный, но не слишком глубокий. Я не служанка, я баронесса.

Она поклонилась. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз поправляя причёску, проверяя, как падает свет, как выглядит вырез платья.

— Это просто гениально, — прошептал Муртикс, и его усы подрагивали от сдерживаемого смеха. — Она репетирует соблазнение герцога с тряпичной куклой. Я не могу. Я сейчас лопну.

— Тихо, — сказала я, хотя у самой губы расползались в улыбке. — Дальше.

— А теперь взгляд, — продолжала баронесса, глядя в зеркало. — Взгляд должен быть томным. Загадочным. Но не слишком. Чтобы он почувствовал себя желанным, но не заподозрил ловушки.

Она попробовала изобразить томный взгляд. Получалось не очень. Служанка с куклой тихо хихикнула, но тут же притворилась, что кашляет.

— Что смешного?! — рявкнула Амалия. — Сиди и изображай герцога! Что бы ты понимала в искусстве обольщения!

— Я и изображаю, — пискнула служанка. — Вот, герцог говорит: «Баронесса, ваш взгляд пронзил моё сердце».

— Он так не скажет, — отрезала баронесса. — Герцог военный. Он говорит коротко и по делу. Он скажет: «Прекрасная леди, я покорён». Или что-то в этом роде. Молчать! Я думаю.

Она снова повернулась к зеркалу и принялась репетировать выражение лица, «лёгкая задумчивость с оттенком страсти».