Я почти расслабилась. Почти поверила, что жизнь налаживается.

И зря.

В то утро я как раз разбирала травы, раскладывая их по новым мешочкам с надписями (Муртикс диктовал, я писала), когда с улицы донёсся непривычный шум. Не обычный деревенский, куры кудахчут, дети кричат, телега скрипит, а какой-то… казённый. Цокот копыт, бряцанье сбруи, громкий, скрипучий голос, требующий «старосту, немедля».

Я выглянула в окно.

По деревенской улице ехал всадник. Не просто всадник, целое явление. Лошадь под ним была тощая, с выступающими рёбрами, но с богатой сбруей, украшенной медными бляхами. Сам всадник: мужчина лет сорока, с жидкими усиками, прилизанными волосами и бегающими глазками, которые, казалось, всё время что-то высматривали и оценивали. Одет он был в добротный, но какой-то засаленный кафтан тёмно-зелёного цвета, а на груди висела медная бляха с гербом, не то королевским, не то городским, я не разобрала.

— Это ещё кто? — спросила я у Муртикса, который тут же запрыгнул на подоконник и насторожил уши.

Кот принюхался, повёл усами и вдруг ощетинился.

— Мытарь, — процедил он с отвращением. — Королевский сборщик податей. Клавдий его зовут. Лира его терпеть не могла. Говорила, что у него совести меньше, чем у блохи.

— Мытарь? — я почувствовала, как внутри всё холодеет. — А кто это? И зачем он здесь?

— За податями, зачем же ещё, — кот спрыгнул с подоконника и начал нервно вылизывать лапу. — Раз в год приезжает, собирает с каждого двора. Но сейчас не его время. Осенью обычно приезжает, перед ярмаркой. А сейчас лето. Странно.

Я снова выглянула. Клавдий уже спешился и теперь стоял посреди улицы, уперев руки в бока и оглядывая деревню с видом хозяина, приехавшего проверить свою собственность. Вокруг начали собираться крестьяне, настороженные, хмурые, перешёптывающиеся.

— Старосту! — снова крикнул Клавдий. — Где староста? У меня предписание из города!

Из толпы выбрался дед Евсей, он, как выяснилось, и был местным старостой. Подошёл к мытарю, снял шапку, поклонился.

— Здравствуй, господин Клавдий. Чего изволишь? Подати в срок уплачены были, ещё по весне.

— По весне! — Клавдий фыркнул. — То было по весне. А теперь указ новый вышел. О магической деятельности.

Я похолодела. Магическая деятельность? Это он про меня?

— О магической? — дед Евсей почесал затылок. — Так у нас только Лира, целительница. Она ж не колдует почти, только лечит.

— Вот с неё и начнём, — Клавдий хищно улыбнулся и направился прямо к моему дому.

Я отпрянула от окна.

— Муртикс! Он идёт сюда! Что делать?!

— Для начала — успокоиться, — кот спрыгнул с подоконника и сел посреди комнаты с видом полководца перед битвой. — Встречай гостя. Только не вздумай показывать, что боишься. Такие, как Клавдий, страх чуют за версту.

— А если он потребует денег? У нас нет!

— Разберёмся, — Муртикс прищурился. — Главное, не давай ему сразу всё, что просит. Торгуйся. Лира всегда торговалась. Говорила, что мытари — они как блохи: если дать им нажраться, не отдерёшь.

Я глубоко вздохнула, поправила платье, пригладила волосы и пошла открывать дверь.

Клавдий уже стоял на крыльце, брезгливо оглядывая косяк. Увидев меня, он растянул губы в улыбке, от которой у меня мурашки побежали по спине.

— Лира! Целительница! Сколько лет, сколько зим! А ты всё хорошеешь!

— Здравствуйте, господин Клавдий, — я постаралась говорить ровно. — Чем обязана?

— Дело у меня к тебе, Лира, — он без приглашения шагнул в дом, оглядываясь с тем же хозяйским видом. — Указ королевский вышел. О магах и чародеях. О налоге на магическую деятельность.

— Я не маг, — сказала я твёрдо. — Я целительница. Травами лечу, заговорами. Никакой серьёзной магии.

— А это, дорогуша, не тебе решать, — Клавдий достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и помахал им в воздухе. — В указе сказано: любое использование магии, включая целительство, зельеварение и заговоры, облагается налогом. Три серебрушки в месяц.

— Три серебрушки?! — я ахнула. — Это же грабёж!

— Это королевский указ, — отрезал мытарь. — И ты, Лира, должна заплатить за последние полгода. Восемнадцать серебряных монет.

У меня подкосились ноги. Восемнадцать серебряных! У нас в заначке было всего три, и те с таким трудом выбитые из Мефодия.

— Это какая-то ошибка, — пролепетала я. — Я не могу столько заплатить. У меня нет таких денег. Я лечу крестьян, они платят кто чем может, мукой, мёдом, яйцами…

— Меня не интересует, чем тебе платят, — перебил Клавдий. — Налог уплачивается монетами. Либо серебром, либо медью по курсу. Либо… — он сделал паузу и обвёл взглядом комнату, — …имуществом.

Я проследила за его взглядом. Он смотрел на полки с травами, на склянки, на медные весы, на книги в кожаных переплётах.

— Имущество не отдам, — сказала я твёрдо. — Это инструменты для работы. Без них я не смогу лечить.

— Тогда плати монетами, — Клавдий пожал плечами. — Восемнадцать серебрушек. Срок три дня. Иначе я обязан буду описать твоё имущество в счёт долга. Таков указ.

Он снова улыбнулся: мерзко, липко, как будто наслаждался моим отчаянием.

Я лихорадочно соображала. Три дня. Восемнадцать серебряных монет. Это невозможно. Но сдаваться просто так я не собиралась.

— Господин Клавдий, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и деловито, — а могу ли я ознакомиться с указом? И с расчётом задолженности?

Мытарь поперхнулся.

— Чего?

— С указом, — повторила я. — И с расчётом. Вы требуете с меня восемнадцать серебряных монет за полгода. Я хочу увидеть документ, подтверждающий ваши полномочия, и подробную роспись: за какие именно месяцы, по какой ставке, с учётом каких льгот.

Клавдий уставился на меня, как на говорящую корову.

— Ты… ты что, читать умеешь?

— Умею, — скромно ответила я. — И считать тоже. И я хочу провести сверку расчётов.

— Чего провести? — его глазки забегали ещё быстрее.

— Сверку. Это когда мы садимся и вместе проверяем все цифры. Сравниваем ваши записи с моими. Составляем акт. В двух экземплярах. С подписями и печатями.

Клавдий побагровел.

— Ты… ты что себе позволяешь?! Я — королевский мытарь! Моё слово — закон! Какие ещё акты? Какие печати?!

— Обычные, — я пожала плечами. — У вас же есть печать? Для официальных документов. И книга учёта. Где записано, кто сколько заплатил.

По лицу Клавдия было видно, что никакой книги учёта у него нет. И печати, скорее всего, тоже. Он явно привык собирать подати на глазок, запугивая неграмотных крестьян и кладя разницу в собственный карман.

— Слушай сюда, целительница, — прошипел он, теряя остатки вежливости. — Мне не нужны твои городские штучки. Указ есть указ. Плати восемнадцать серебром, или я завтра же пришлю стражу описывать имущество. И травы твои, и склянки, и книги — всё пойдёт в счёт долга. А не хватит — дом опишем. Будешь на улице лечить, под кустом.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Вот же скользкий тип! Никакого указа у него, небось, нет, а если и есть, то он его сам себе написал.

— Я требую официальный документ, — повторила я упрямо. — С королевской печатью. Без него, ни монеты не заплачу.

Клавдий побагровел ещё сильнее, открыл рот, чтобы что-то рявкнуть, но тут из-за моей спины раздался звук.

Шипение. Долгое, протяжное, угрожающее. Так шипит змея перед броском. Или кот, которого сильно разозлили.

Муртикс вышел вперёд. Шерсть у него стояла дыбом, хвост снова распушился до размеров полена, а глаза горели янтарным огнём. Он смотрел прямо на Клавдия и шипел, не разжимая зубов.

— Это ещё что за зверь? — Клавдий попятился.

— Это мой кот, — ответила я, еле сдерживая улыбку. — Муртикс. Он… очень не любит, когда меня обижают.

Муртикс перестал шипеть и заговорил. Вкрадчиво, тихо, но так, что у меня самой мурашки побежали.

— Слушай меня внимательно, сборщик, — произнёс он. — Ты сейчас выйдешь из этого дома. Сядешь на свою тощую клячу. И уедешь. И вернёшься только тогда, когда привезёшь настоящий указ с настоящей печатью. А до тех пор, ноги твоей здесь не будет.