When they came out, she came out, dried her shoulders with her own towel and seated herself aloofly in her own spot, her back rigid and a ring of reflected sunlight burnishing her light-blond hair like a halo.
Они выходили из воды - она тоже выходила, вытирала плечи полотенцем и усаживалась в сторонке, на свое место, прямая, как доска, и вокруг ее льняных волос сиял радужный солнечный нимб.
Nurse Cramer was prepared to begin talking to Nurse Duckett again if she repented and apologized.
Сестра Крэмер была готова заговорить с сестрой Даккит, если бы та покаялась и принесла извинения.
Nurse Duckett preferred things the way they were.
Но сестра Даккит предпочитала, чтобы все оставалось, как есть.
For a long time she had wanted to give Nurse Cramer a rap to make her shut up.
Ей уже давно хотелось дать сестре Крэмер хорошего шлепка, чтобы та заткнулась.
Nurse Duckett found Yossarian wonderful and was already trying to change him.
Сестра Даккит находила Йоссариана очаровательным и уже занялась его перевоспитанием.
She loved to watch him taking short naps with his face down and his arm thrown across her, or staring bleakly at the endless tame, quiet waves breaking like pet puppy dogs against the shore, scampering lightly up the sand a foot or two and then trotting away.
Она любила смотреть на него, когда, уткнувшись лицом в песок, он дремал, обняв ее одной рукой, или когда с мрачным видом наблюдал, как бесконечной чередой катились незлобивые волны, прирученные, точно щенки, резвились у берега, прыгали на песок и затем рысцой убегали обратно.
She was calm in his silences.
Когда он молчал, сестра Даккит чувствовала себя спокойно.
She knew she did not bore him, and she buffed or painted her fingernails studiously while he dozed or brooded and the desultory warm afternoon breeze vibrated delicately on the surface of the beach.
Она знала, что не докучает ему, и, пока он дремал или предавался размышлениям, старательно полировала и красила ногти. Дрожащие струи теплого предвечернего бриза осторожно ворошили песок.
She loved to look at his wide, long, sinewy back with its bronzed, unblemished skin. She loved to bring him to flame instantly by taking his whole ear in her mouth suddenly and running her hand down his front all the way. She loved to make him burn and suffer till dark, then satisfy him. Then kiss him adoringly because she had brought him such bliss.
Ей нравилось глядеть на его широкую, длинную, мускулистую спину, покрытую безупречной бронзовой кожей.
Yossarian was never lonely with Nurse Duckett, who really did know how to keep her mouth shut and was just capricious enough.
С сестрой Даккит Йоссариан никогда не чувствовал себя одиноким. Хотя характер у сестры Даккит был достаточно капризный, она умела вовремя и смолчать.
He was haunted and tormented by the vast, boundless ocean.
Вид обширного и бескрайнего океана преследовал и терзал Йоссариана.
He wondered mournfully, as Nurse Duckett buffed her nails, about all the people who had died under water.
В то время как сестра Даккит полировала ногти, он оплакивал всех людей, нашедших смерть под волнами.
There were surely more than a million already.
Наверняка их было уже больше миллиона.
Where were they?
Что сталось с ними?
What insects had eaten their flesh?
Какие твари изъели их плоть?
He imagined the awful impotence of breathing in helplessly quarts and quarts of water.
Он представил себе ужасающее бессилие легких, которым нечем дышать под многотонной толщей воды.
Yossarian followed the small fishing boats and military launches plying back and forth far out and found them unreal; it did not seem true that there were full-sized men aboard, going somewhere every time.
Йоссариан следил за рыбачьими лодками, военными катерами, снующими взад-вперед; они казались нереальными, не верилось, что там, на борту, люди обычного, нормального роста занимаются своими делами.
He looked toward stony Elba, and his eyes automatically searched overhead for the fluffy, white, turnip-shaped cloud in which Clevinger had vanished.
Он посмотрел в сторону каменистой Эльбы и машинально поднял глаза в поисках пушистого, белого, похожего на луковицу облака, в котором исчез Клевинджер.
He peered at the vaporous Italian skyline and thought of Orr.
Он вглядывался в туманный итальянский горизонт и думал об Орре.
Clevinger and Orr.
Клевинджер и Орр.
Where had they gone?
Куда они девались?
Yossarian had once stood on a jetty at dawn and watched a tufted round log that was drifting toward him on the tide turn unexpectedly into the bloated face of a drowned man; it was the first dead person he had ever seen.
Однажды в час заката Йоссариан стоял на дамбе и заметил замшелое бревно, которое прибой нес прямо на него. И вдруг он неожиданно понял, что перед ним утопленник со вздувшимся лицом. Это был первый покойник, которого он видел в своей жизни.
He thirsted for life and reached out ravenously to grasp and hold Nurse Duckett's flesh.
Ему безумно захотелось жить. И он бросился к сестре Даккит, чтобы прильнуть к ее телу.
He studied every floating object fearfully for some gruesome sign of Clevinger and Orr, prepared for any morbid shock but the shock McWatt gave him one day with the plane that came blasting suddenly into sight out of the distant stillness and hurtled mercilessly along the shore line with a great growling, clattering roar over the bobbing raft on which blond, pale Kid Sampson, his naked sides scrawny even from so far away, leaped clownishly up to touch it at the exact moment some arbitrary gust of wind or minor miscalculation of McWatt's senses dropped the speeding plane down just low enough for a propeller to slice him half away.
С тех пор он начал пристально всматриваться в каждый плывущий по волнам предмет, боясь опознать обезображенный труп Клевинджера или Орра. Он был готов к любому ужасному сюрпризу, но только не к тому, что преподнес ему однажды прямо средь бела дня Макуотт. Среди полного покоя и тишины откуда-то издалека бурей налетел самолет Макуотта. С неистовым ревом и грохотом он пронесся над береговой полосой, над пляшущим плотом, на котором голышом стоял светловолосый бледный Малыш Сэмпсон. Даже издали было видно, насколько он худ. Паясничая, он подпрыгнул, но в этот момент мчащийся самолет, то ли в результате шаловливого порыва ветра, то ли в результате чепухового просчета Макуотта, будто слегка провалился и пропеллером рассек тело Малыша Сэмпсона пополам.
Even people who were not there remembered vividly exactly what happened next.
Даже те, кто не был на пляже, живо, со всеми подробностями помнили, что произошло дальше.
There was the briefest, softest tsst! filtering audibly through the shattering, overwhelming howl of the plane's engines, and then there were just Kid Sampson's two pale, skinny legs, still joined by strings somehow at the bloody truncated hips, standing stock-still on the raft for what seemed a full minute or two before they toppled over backward into the water finally with a faint, echoing splash and turned completely upside down so that only the grotesque toes and the plaster-white soles of Kid Sampson's feet remained in view.
