30. Данбэр Йоссариана больше не волновало, куда упали его бомбы, хотя он и не позволил себе зайти так далеко, как Данбэр: тот сбросил бомбы в нескольких сотнях метров от деревни и вполне мог угодить под военно-полевой суд, если бы кому-нибудь удалось доказать, что он сделал это преднамеренно.

Without a word even to Yossarian, Dunbar had washed his hands of the mission.

После этого налета Данбэр, не сказав ни слова никому, даже Йоссариану, смылся в госпиталь.

The fall in the hospital had either shown him the light or scrambled his brains; it was impossible to say which.

Пребывание в госпитале внесло в его душу не то просветление, не то полную сумятицу - трудно сказать, что именно.

Dunbar seldom laughed any more and seemed to be wasting away.

Теперь Данбэр смеялся редко и производил впечатление человека конченого.

He snarled belligerently at superior officers, even at Major Danby, and was crude and surly and profane even in front of the chaplain, who was afraid of Dunbar now and seemed to be wasting away also.

Он вызывающе рычал на старших по званию, даже на майора Дэнби. С капелланом он держался угрюмо, грубил и богохульствовал. Капеллан, который тоже казался конченым человеком, стал побаиваться Данбэра.

The chaplain's pilgrimage to Wintergreen had proved abortive; another shrine was empty.

Поход капеллана к Уинтер грину не привел ни к чему.

Wintergreen was too busy to see the chaplain himself.

Уинтергрин был слишком занят, чтобы лично принять капеллана.

A brash assistant brought the chaplain a stolen Zippo cigarette lighter as a gift and informed him condescendingly that Wintergreen was too deeply involved with wartime activities to concern himself with matters so trivial as the number of missions men had to fly.

Его помощник - малый с нахальной рожей - вынес капеллану краденую зажигалку "Зиппо" в качестве подарка и снисходительно сообщил, что Уинтергрин по горло занят фронтовыми делами и не может тратить время на такие пошлые пустяки, как норма боевых вылетов.

The chaplain worried about Dunbar and brooded more over Yossarian now that Orr was gone.

Капеллана сильно беспокоило состояние Данбэра, а еще больше, особенно после исчезновения Орра, - состояние Йоссариана.

To the chaplain, who lived by himself in a spacious tent whose pointy top sealed him in gloomy solitude each night like the cap of a tomb, it seemed incredible that Yossarian really preferred living alone and wanted no roommates.

Капеллану, который жил в мрачном одиночестве в просторной палатке с остроконечной крышей, казавшейся ему по ночам крышей гробницы, было непонятно, как это Йоссариан предпочитал жить один, без соседей по палатке.

As a lead bombardier again, Yossarian had McWatt for a pilot, and that was one consolation, although he was still so utterly undefended.

Снова назначенный ведущим бомбардиром, Йоссариан летал с Макуоттом. В этом было единственное утешение, хотя все равно Йоссариан чувствовал себя абсолютно беззащитным.

There was no way to fight back.

Ведь в случае чего он не мог бы ни отбиться, ни отстреляться.

He could not even see McWatt and the co-pilot from his post in the nose.

Со своего кресла в носовой части он даже не видел Макуотта и второго пилота.

All he could ever see was Aarfy, with whose fustian, moon-faced ineptitude he had finally lost all patience, and there were minutes of agonizing fury and frustration in the sky when he hungered to be demoted again to a wing plane with a loaded machine gun in the compartment instead of the precision bombsight that he really had no need for, a powerful, heavy fifty-caliber machine gun he could seize vengefully in both hands and turn loose savagely against all the demons tyrannizing him: at the smoky black puffs of the flak itself; at the German antiaircraft gunners below whom he could not even see and could not possibly harm with his machine gun even if he ever did take the time to open fire, at Havermeyer and Appleby in the lead plane for their fearless straight and level bomb run on the second mission to Bologna where the flak from two hundred and twenty-four cannons had knocked out one of Orr's engines for the very last time and sent him down ditching into the sea between Genoa and La Spezia just before the brief thunderstorm broke.

Единственное, что он мог видеть, - это лунообразную физиономию Аарфи. Из-за этого напыщенного идиота Йоссариану в конце концов изменила выдержка и были минуты в полете, когда его охватывали судорожная ярость и отчаяние и он жаждал, чтобы его понизили в должности и перевели на ведомый самолет. Там бы он сидел перед заряженным пулеметом, а не перед этим совершенно ему не нужным прицелом точного бомбометания. Будь у него мощный, тяжелый пулемет, он в порыве злобной мстительности схватил бы его двумя руками и разрядил во всех тиранивших его демонов: в темные, дымчатые клубки зенитных разрывов; в невидимых с воздуха немецких зенитчиков, которым он не причинил бы ни малейшего вреда своим пулеметом, даже если бы ему хватило времени открыть огонь; в Хэвермейера и Эпплби, что сидели в ведущем самолете, за их бесстрашный лобовой заход на цель с горизонтального полета во время второго рейда на Болонью, когда Орру в последний раз разнесли один из двигателей и его машина зарылась в море где-то между Генуей и Специей незадолго до того, как разыгрался короткий шторм.

Actually, there was not much he could do with that powerful machine gun except load it and test-fire a few rounds.

На самом же деле он и тяжелым пулеметом мало что мог бы сделать - разве зарядить его и дать несколько пробных очередей.

It was no more use to him than the bombsight.

Проку от пулемета было не больше, чем от бомбового прицела.

He could really cut loose with it against attacking German fighters, but there were no German fighters any more, and he could not even swing it all the way around into the helpless faces of pilots like Huple and Dobbs and order them back down carefully to the ground, as he had once ordered Kid Sampson back down, which is exactly what he did want to do to Dobbs and Huple on the hideous first mission to Avignon the moment he realized the fantastic pickle he was in, the moment he found himself aloft in a wing plane with Dobbs and Huple in a flight headed by Havermeyer and Appleby.

Он мог бы разрядить обойму в немецкие истребители, но немецкие истребители больше не показывались. Он не мог даже развернуть пулемет и наставить дуло в жалкие физиономии Хьюпла и Доббса, чтобы заставить их повернуть домой и бережно посадить самолет, как он это уже однажды проделал с Малышом Сэмпсоном. Именно так он и хотел поступить с Доббсом и Хьюплом во время их жуткого первого налета на Авиньон в тот момент, когда понял, в какой фантастический переплет попал; он находился тогда в ведомом самолете с Доббсом и Хьюплом, а звено вели Хэвермейер и Эпплби.

Dobbs and Huple? Huple and Dobbs? Who were they?

Доббс и Хьюпл, Хьюпл и Доббс - да кто они вообще такие?

What preposterous madness to float in thin air two miles high on an inch or two of metal, sustained from death by the meager skill and intelligence of two vapid strangers, a beardless kid named Huple and a nervous nut like Dobbs, who really did go nuts right there in the plane, running amuck over the target without leaving his copilot's seat and grabbing the controls from Huple to plunge them all down into that chilling dive that tore Yossarian's headset loose and brought them right back inside the dense flak from which they had almost escaped. The next thing he knew, another stranger, a radio-gunner named Snowden, was dying in back. It was impossible to be positive that Dobbs had killed him, for when Yossarian plugged his headset back in, Dobbs was already on the intercom pleading for someone to go up front and help the bombardier. And almost immediately Snowden broke in, whimpering, 'Help me. Please help me. I'm cold. I'm cold.' And Yossarian crawled slowly out of the nose and up on top of the bomb bay and wriggled back into the rear section of the plane-passing the first-aid kit on the way that he had to return for-to treat Snowden for the wrong wound, the yawning, raw, melon-shaped hole as big as a football in the outside of his thigh, the unsevered, blood-soaked muscle fibers inside pulsating weirdly like blind things with lives of their own, the oval, naked wound that was almost a foot long and made Yossarian moan in shock and sympathy the instant he spied it and nearly made him vomit. And the small, slight tail-gunner was lying on the floor beside Snowden in a dead faint, his face as white as a handkerchief, so that Yossarian sprang forward with revulsion to help him first.