Таково было, по-видимому, назначение отдельных вещей, составлявших «клады» северо-востока Средней Азии. Понятно, что саки не возили их с собой по просторам степей и гор, а, пряча в укромное место, вновь и вновь пользовались ими, возвращаясь сюда в дни очередных празднеств. Понятно также, что найти эти «клады» можно только по воле случая и что, следовательно, как бы ни сокрушались археологи, «клады» и впредь будут скорее всего открывать не они, а землекопы, трактористы, любопытные школьники. Но находки таких «кладов» дают, конечно, работу и археологам. Так, именно обследование места находки Иссык-кульского клада, проведенное А. Н. Бернштамом в 1949 г. (через двенадцать лет после его открытия), позволило более определенно говорить о его назначении. Шурфы, заложенные здесь археологами, показали, что «клад» был найден близ жертвенной площадки, от которой сохранился толстый слой пепла. Это священное место саков размещалось у подножия скал, на площадке, возвышающейся над всей долиной, в которой работами той же экспедиции А. Н. Бернштама были открыты сакские курганные погребения.
«Клады» сакских племен интересны и в связи с вопросом об уровне развития у саков ремесел и искусства. Глиняная посуда, найденная в сакских погребениях, сильно уступает по своему качеству керамике оседлоземледельческих областей Средней Азии. Формы ее не отличаются разнообразием: чаще всего это округлые горшки и сферические чаши. Изготовлялись они от руки. Вероятно, более развиты были ткачество и обработка кожи, однако изделия этих ремесел до нас не дошли и о качестве их мы можем только догадываться. Кое-что можно сказать об опыте саков в обработке дерева. Но лучше всего о ремесле сакских племен мы можем судить по металлическим изделиям, в первую очередь по предметам из «кладов». Многие из них, изготовленные из меди и бронзы, отлиты в специальных формах. В таких формах отливались и огромные жертвенные столы, и большие котлы, и ажурные конические подставки, и венчающие их «подносы», и, наконец, фигурки людей и животных. Отливка этих изделий, так же как и припаивание к ним фигурок, несомненно требовала большого опыта, немалого мастерства и хорошего вкуса. Особенно высокими художественными достоинствами отличаются фигурки. Основная их масса живо напоминает аналогичные изображения у скифов причерноморских степей, у ранних кочевников центрального Казахстана и Южной Сибири, у древних обитателей Алтая, т. е. у тех скотоводческих племен, которые заселяли во второй половине I тысячелетия до н. э. обширные пространства великого евразийского степного коридора, протянувшегося к северу от стран древних цивилизаций, от сердца Европы — Дунайской низменности до степей современной Монголии. Изображения людей и особенно животных у саков (рис. 32), как и у других скотоводов той эпохи, характеризуются своеобразной художественной манерой, которая получила широкую известность под названием «скифского звериного стиля» и очарование которой доставляло и доставляет истинное эстетическое наслаждение всем людям, любящим искусство.
Рис. 32. Головки козлов. Часть бронзового котла
На «Крыше мира»
Поиски археологических памятников древних кочевников Средней Азии привели советских исследователей из степных районов южного Казахстана и северной Киргизии в горные ущелья Тянь-Шаня. И по мере расширения площади разведывательных маршрутов перед археологами открывались все новые и новые курганные могильники и группы. Область распространения этих памятников явно уходила дальше на восток, в районы Восточного Туркестана, На юге же курганы саков, открытые в зеленой Алайской долине, вплотную подступали к покрытому вечными снегами Заалайскому хребту, величественной громаде гор, вздымающихся на северной границе Памира, той таинственной горной страны, которая много сотен лет манила к себе географов и естествоиспытателей, где еще недавно, всего несколько лет назад, некоторые увлекающиеся натуры хотели увидать легендарного «снежного человека».
От этой «Крыши мира» археологов отделял теперь лишь Заалайский хребет. И вот в 1946 г. небольшая группа исследователей во главе с А. Н. Бернштамом начала «археологическое наступление» и на эту высокогорную область. Позади их машины, с трудом ползущей по северному склону Заалайского хребта, лежали горные долины и ущелья Алая и Тянь-Шаня, археологическое изучение которых было начато А. Н. Бернштамом в 1940 г., а затем после перерыва, вызванного войной, продолжено в 1944–1946 гг. Позади лежали степные просторы северной Киргизии и южного Казахстана, изучению которых А. Н. Бернштам посвятил многие годы полевых работ начиная с 1933 г. На археологический штурм Памира шел коллектив, во главе которого стоял талантливый и опытный руководитель, приступивший к исследованию Памира после более чем десятилетнего изучения степей и гор северо-восточных областей Средней Азии. Но понадобились еще целых три экспедиции на Памир, прежде чем науке стали известны первые данные по истории заселения этой суровой высокогорной страны.
Для изучения Памира недостаточно было таланта и опыта: нужны были еще необычайное трудолюбие и упорство. И надо отдать должное сотрудникам А Н. Бернштама — Г. Г. Бабанской, Ю. А. Заднепровскому, С. С. Сорокину, Ю. А. Баруздину, Н. Г. Горбуновой и другим, которые упрямо раскапывали курганы и, не падая духом от отсутствия находок, тряслись в кузове грузовика к следующему могильнику, чтобы вновь разбирать каменные курганные насыпи и искать хоть каких-нибудь остатков захоронений и погребального инвентаря. И все это на высоте около 4 км, где не хватает воздуха даже при обычной ходьбе, ие говоря уж о работе киркой и лопатой, где днем слепящее солнце обжигает лицо, а вечером свирепый холод загоняет скорее в спальный мешок, где людей одолевает горная болезнь и слабость. Нельзя не вспомнить руководителя этих работ, больного человека с палкой, который тем не менее пять раз взбирался на суровое Памирское нагорье и безвременно умер вскоре после экспедиции 1956 г.
Для того чтобы оценить труд исследователей-археологов «Крыши мира», — и еще больше, чтобы понять условия жизни древних обитателей памирских высей, — коснемся вкратце природы этого сурового и по-своему прекрасного края. Акад. Д. В. Наливкин, известный советский географ и геолог, немало повидавший на своем веку, так писал о нем: «Высоки плоскогорья Тибета и теряются они в облаках, но еще выше плоскогорья Памира. Не видно сверху дна Большого Каньона Колорадо, так глубоко врезано оно в землю, но еще глубже и красивее ущелья Пянджа. Грозен Терек, ревущий в скалах Кавказа, но он детская игрушка по сравнению с Пянджем… Безжизненны и суровы обледенелые тундры Арктики, но еще более безжизненны и суровы пустынные плоскогорья Памира».
К этой красочной характеристике Памира можно добавить, что Памир делится на две части: Западный, представляющий собой мир горных хребтов и теснин, и Восточный, охватывающий огромное высокогорное плато с широкими пустынными долинами и пологими склонами сглаженных разрушением гор. В гористых ущельях Западного Памира, где когда-то росли ныне уничтоженные леса, живут и трудятся горные таджики — оседлые земледельцы, возделавшие каждый клочок пригодной для этого земли. Их поля разбросаны везде, где есть почва и сравнительно ровная поверхность. На создание этих полей пошел труд многих поколений; отсюда пришлось убрать (вынести на своих плечах) тысячи тонн камней; здесь надо было создать и укрепить террасы с ровной поверхностью, доставив на них (опять на своих плечах) землю; сюда, наконец, нужно было, нередко за много километров, провести воду. Для этого приходилось прорубать арыки в гранитных скалах, перекидывать деревянные желоба через овраги и ущелья. И все это вручную, без всякой техники, без взрывчатки, без сложных современных приборов. Как справедливо отметил автор одного из последних трудов о природе Памира, Д. М. Затуловский, все это создали «только многовековый опыт, терпение и труд — бесконечный труд».
