Таким образом, по Фрейду, человек «не является хозяином у себя дома». В ряде случаев не сознание руководит его поступками, движущей силой его поведения оказываются неосознаваемые импульсы, идущие из глубин подсознания, не подконтрольных рассудку. Обычно человек даже не подозревает об их воздействии на его поведение, не всегда адекватно оценивает истоки тех или иных своих поступков^[519]. Эти глубинные бессознательные установки оказывают существенное, а зачастую и определяющее воздействие на нормативно-ценностные ориентации и конкретные поступки индивидов.

Насильственные преступления совершаются, когда «Оно» выходит из-под контроля «Сверх-Я» и высвобождаются, вырываются наружу деструктивные влечения и инстинкты. Тенденция к совершению насильственных преступлений, по мнению немецкого ученого А. Мергена, заложена в каждом человеке изначально^[520]. Каждому человеку присуща целая система деструктивных страстей – оснований агрессивного преступного поведения. Идеализация природы человека в этой связи неуместна^[521]. Человек, по Э. Фромму, – это животное, которое убивает. «Человек отличается от животных именно тем, что он убийца»^[522].

Используя фрейдовскую концепцию соотношения «Оно» и «Сверх-Я», американский криминолог Д. Абрахамсен вывел следующую формулу преступления:

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ = (преступные устремления, заложенные в «Оно», + криминогенная ситуация): контролирующие способности «Сверх-Я»^[523].

Формула эта отчасти спорна (вряд ли деструктивные инстинкты и влечения, содержащиеся в «Оно», правомерно объявлять «преступными»), но механизм совершения отдельных категорий насильственных преступлений, связанных с проявлением эмоциональной агрессии, она объясняет. Речь, прежде всего, идет о так называемой немотивированной, реактивной криминальной агрессии, импульсивных и привычных преступлениях.

Как справедливо отмечает философ В. А. Бачинин, «если бы социальное поведение людей не испытывало на себе воздействия бессознательного, то любая из акций представляла бы собой рационально оформленный, поддающийся достоверному прогнозированию поведенческий автоматизм „человека-машины“. Бессознательное чрезвычайно усложняет поведение, лишает его стопроцентной предсказуемости»^[524].

Психоаналитическая теория 3. Фрейда и с позиций сегодняшнего дня не потеряла своей актуальности в объяснении проблемы детерминации агрессивного преступного поведения. Фрейд подводит криминолога к выводу, что почти всегда, кроме рациональных, осознаваемых мотивов преступления, действуют еще и глубинные, бессознательные установки, способные быть хотя и скрытым, но, тем не менее, весьма существенным, а во многих случаях ведущим генератором криминальной активности. При этом истинное содержание криминальной мотивации может значительно отличаться от очевидных побудительных причин преступного поведения. Более того, преступление может быть целиком детерминировано бессознательными психическими установками, так и не дошедшими до сознания преступника^[525].

Это блестяще показал в одной из своих последних работ украинский криминолог А. Ф. Зелинский. Он отмечает, что существует категория ситуационных преступлений, которые совершаются неожиданно не только для окружающих, но и для самого правонарушителя. Поскольку в психологическом плане такое противоправное поведение представляет собой чаще всего реакцию на внешние воздействия в широком их понимании, А. Ф. Зелинский назвал такие преступления реактивными. Энергетическим источником мотивации реактивного криминального поведения почти полностью являются эмоции – влечение, желание, страсть. Они не всегда адекватно отражаются в сознании. Выбор способа действий при этом всегда соответствует неосознаваемой фиксированной установке и вытесненным в подсознание привычкам и автоматизмам^[526].

Реактивные преступления А. Ф. Зелинский подразделяет на три вида: импульсивные, привычные, ситуационные. Первые два отличаются минимальной осознанностью и максимальной зависимостью от внутренних импульсов. Поражающие своей нелепостью импульсивные преступления автор называет парадоксальными, «поскольку они не поддаются логическому, психологическому и вообще какому-либо объяснению, кроме того, какое давал 3. Фрейд: у каждого из людей в глубине его психики таится зверь сладострастия и зверь агрессии, то самое „Оно“, сравниваемое с необъезженной лошадью. Благоразумному всаднику („Я“), вооруженному правосознанием и совестью („Сверх-Я“) не всегда удается совладать с ним»^[527].

Близко к позиции 3. Фрейда примыкает понимание феномена агрессии у Карла Юнга, основоположника так называемой «аналитической» или «глубинной» психологии. В числе архетипов^[528], составляющих предложенную им модель личности, выделяется «Тень» – генетически унаследованное человеком от архаического прошлого темное, примитивное, докультурное, животное, отвергнутое индивидуальным «Я» и оттесненное в область бессознательного, где оно складывается в «анти-Я», «не-Я», своеобразного темного двойника «Я»^[529]. Каждый человек имеет свою «Тень», которая отчасти состоит из родовых низменных животных влечений, вытесненных из сознания культурой, а отчасти возникает в результате индивидуальных вытеснений установок и чувств, отвергаемых сознательным «Я». По словам К. Юнга, «это то, чем человек не желает быть»^[530], воплощение того, чего каждый человек боится и что он презирает в себе^[531]. «Тень» олицетворяет все темные стороны человеческого «Я» («Ego»). Архетипическую «Тень» можно сравнить с «Танатосом», инстинктом, или влечением, к разрушению и смерти. Именно «Тень» ответственна за все агрессивные проявления и деструктивные тенденции. Агрессивность основана на инстинктах и влечениях архетипа «Тени».

Этот архетип, как отмечает исследователь творчества Юнга В. А. Бачинин, «своеобразный резервуар всего докультурного, „зверочеловеческого“, угрожающего основам духовности, нравственности и правопорядка. Он проявляется как тяготение человека к запретному, преступному. Традиционное религиозное сознание издавна оценивало его силу как дьявольское наваждение»^[532]. В глубинах бессознательного дремлет память о диком, первобытном прошлом, и для этой дремлющей энергии наиболее предпочтительными формами разрядки являются борьба, насилие, разрушения^[533].

Разумеется, насилие и агрессия – это феномены, не отвечающие сознательным идеалам подавляющего большинства индивидов и социальных групп. Агрессивные влечения в числе других неприятных и безнравственных аспектов нашего «Я» мы предпочитаем считать как бы не существующими в нас или не влияющими на наше поведение^[534]. Агрессию, равно как и все, что кажется нам неприемлемым, мы в себе подавляем, вытесняем из нашего сознания, но она, «переходя на нелегальное положение», вовсе не исчезает. Агрессия принимает примитивные, варварские формы, не реализуемые до поры до времени.

Карл Юнг писал, что «Тень» часто проваливается в бессознательное или активно и безжалостно вытесняется, чтобы поддержать ханжескую благопристойность нашего иллюзорного совершенства^[535]. Но вытеснение стремлений за пределы сознания не препятствует их существованию и активности. Будучи вытеснена или отрицаема, психическая «Тень» продолжает работать «за сценой».

Чем больше тот или иной человек зависит от других людей, тем больше латентной агрессии в нем скапливается^[536]. Понятно, что когда накапливается достаточное количество агрессивно-деструктивной энергии, может произойти взрыв, причем главная опасность инстинктов агрессии состоит в их спонтанности, независимости от внешних раздражителей.

В индивидуальной и общественной психике на уровнях сознания и бессознательного всегда хранится вековой опыт прошлых применений насилия, начиная с самых древних, первобытных людей. Информация о подобном опыте, очевидно, сохраняется на биологическом уровне и, конечно, в коллективном бессознательном^[537]. С полным основанием Ю. М. Антонян применительно к негативной, разрушительной агрессии говорит, например, об «архетипе Каина»^[538]. Чем, в частности, можно объяснить феномен, когда разные люди, представители различных стран и культур, практически одинаково агрессивно реагируют на сходные криминогенные ситуации? В таких случаях «автоматически включаются соответствующие агрессивные механизмы, эффективность действия которых зависит не только от объективного содержания внешних ситуаций, но и субъективного восприятия их действующим субъектом, группой или организацией»^[539].