Мысли сами свелись к Соглашению, о котором дед упомянул вскользь и от подробностей отмахнулся обещанием рассказать потом. Давнее обязательство связывало Хранителя Леса ограничениями, природу которых я до сих пор не понимал. Торн работал в обороне и отвечал на удары, в наступление не шёл. Соглашение объясняло его сдержанность, и я не считал деда слабым или трусливым, потому что за этой сдержанностью стояло нечто тяжелее обычной осторожности — порядок, на котором стоял Предел, и ломать его дед не хотел или не мог. Тем более я не мог пока просчитать последствия того, что было бы, если дед все же выступил бы против людей, вторгшихся в лес. Я уже видел однажды сражение мана-зверей высоких рангов, и кто знает, сколько их еще скрывается в лесу и сколько готовы ответить на зов Хранителя.

Вот только Соглашение, что сдерживало деда, было его, не моим. Я не заключал договоров с домом де Валлуа. Никто не связывал мне руки обязательствами, о которых я ничего не знал, и никто не запрещал мне пройти через лес на восток и посмотреть своими глазами, что происходит в распадке между скальными стенами.

Разведка без атаки. Оценить масштаб, а решать — потом. Разведка и война — вещи разные, и первая второй не мешает.

Нож вернулся к туше, и я докончил разделку, уложил мясо в мешковину и перевязал куски верёвкой. Пальцы работали сами по себе, а голова прикидывала маршрут, расстояние и время, которое займёт переход к восточной гряде и обратно.

Второй день дал то, на что Борг рассчитывал. Охотники рассредоточились по трём направлениям с рассвета, и к полудню Ярек выследил небольшое оленье стадо у южного склона, где подлесок редел и снег лежал тоньше. Парень работал чисто: провёл стадо от водопоя до лёжки, от лёжки до кормового участка, обошёл его по ветру и вывел стрелков на позицию. Одним залпом накрыли четверых, и остальные не успели сорваться с места. Пара лосей досталась людям Брауна, обнаружившим их в ольшанике у ручья, где звери кормились корой и побегами, и крупный самец лёг от арбалетного болта в шею с такого расстояния, что стрелок сам покачал головой и пробормотал что-то вроде «бывает и так».

Мясо делили между деревнями по-честному, у костра, на расстеленных шкурах. Браун вёл счёт, загибал пальцы и отмечал каждую долю короткой засечкой на палке, которую носил за поясом. Борг стоял рядом и следил, чтобы никто не ушёл обделённым, и в его присутствии вопросов по дележу не возникало. Охотники из Бродов получили свою часть, деревенские — свою, а мне достался увесистый тюк, с которым предстояло топать до хижины.

Я принял добычу, затянул ремни, поправил лямки и распрощался с охотниками за руку с каждым. Ярек кивнул мне у костра, и между нами не прозвучало ни слова, потому что оба знали, что следующий раз будет, и к нему не требовалось приглашение.

Борг проводил меня до края деревни, до того места, где утоптанная улица переходила в тропу к ельнику и дальше к хижине Торна. Шли мы без разговоров, и говорить было не о чем. Морозный воздух сжимал слова в горле, и дыхание вылетало белыми выдохами, которые таяли за спиной.

У развилки, где тропа уходила в лес, Борг остановился. Он смотрел сквозь ели на далёкий контур хребта, проступавший над кронами, и его запавшие глаза с тёмными кругами под ними казались старше остального лица.

— Подумаю, — сказал он. — О том, что ты говорил.

Я кивнул и двинулся по тропе. Снег скрипел под сапогами, тюк оттягивал плечи. Тени елей ложились на наст длинными полосами от низкого вечернего солнца. Борг стоял у развилки неподвижно, и я чувствовал его взгляд на спине, пока поворот тропы не забрал меня за стволы.

Дома я развесил мясо на крюках под навесом, где мороз возьмёт своё и сохранит запас лучше любой коптильни. Снаряжение разобрал, проверил ремни и застёжки. Нож вычистил от жира и крови, промыл лезвие составом из сосновой смолы, который не давал металлу ржаветь. Лук осмотрел, протёр тетиву воском и повесил на стену рядом с колчаном.

Торн вернулся из мастерской к ужину, увидел мясо под навесом и хмыкнул в бороду. Довольство дед показывать не умел, но по этому хмыканью я его читать уже научился. Поели молча: каша с кусками свежей кабанятины, приправленной диким чесноком из дедовых запасов, и отвар мяты, от которого по хижине расплывался терпкий аромат.

После ужина я сел у стола и разложил записи. Карту Предела я вёл от руки на куске пергамента, и она покрывалась пометками с каждой вылазкой. Большая часть территории к западу и югу от хижины была обследована достаточно плотно, а восточное направление за грядой оставалось пустым белым пятном, на котором я и задержал взгляд.

Маршрут выстраивался в голове сам. Через ельник на северо-восток, перевалить гребень у каменного зуба, спуститься в долину за ним и оттуда по ручью к восточной гряде. Два дня пути в одну сторону, если идти налегке. Покров Сумерек обеспечит скрытность, а Усиленные Чувства дадут мне фору по дальности: людей я почую издалека и не позволю себя заметить.

Корневая сеть под снегом донесёт вибрации взрывных работ на расстоянии, достаточном для того, чтобы найти выработки, не подходя вплотную. Разведка и возврат. Решения — потом.

Но это могло подождать ещё пару дней. Мясо нуждалось в обработке, запасы отваров следовало пополнить, а новая порция коры для Сорта лежала в котомке и ждала доставки. Дела, которые не терпели отлагательства, стояли впереди карьера, и я расставлял их по порядку. Спешка в Пределе обходилась дорого, и Торн вколотил в меня эту привычку за осень.

Я свернул карту, убрал записи в ящик стола и загасил свечу. За стеной хижины ночной Предел дышал морозом и тишиной. С востока, где ветер приносил запахи, которым в лесу было не место, на самой границе восприятия шла неровная глухая вибрация.

Я вышел до рассвета, когда Торн ещё спал за стеной, а хижина стояла в плотной предрассветной горной тишине. Котомку собрал с вечера, уложил сухой паёк на пару дней, склянку мази, нож и верёвку. Карту свернул и засунул за пазуху, туда же, где лежал каменный оберег с лисьим контуром, отданный мне рыжей лисицей ещё летом. Таскал его в котомке с тех пор и ни разу не доставал, относясь к нему больше как к сувениру, чем к рабочему инструменту. В прошлой жизни я так же таскал с собой разные памятные вещички и в этом мире тоже не стал изменять себе.

Снаряжение проверил дважды, застегнул ремни, накинул капюшон и толкнул дверь в морозную темноту. Снег под сапогами скрипнул сухим звуком. Тропа к восточному гребню начиналась за ельником, и я двинулся проторённым маршрутом, мимо поленницы и навеса с мясом, через ручей по камням.

Молниеносный Шаг изменился, и я понял это на первом часу движения. Раньше каждое применение требовало сосредоточения. Нужно было собраться, направить ману в ноги, ощутить узел напряжения в районе солнечного сплетения, мысленно указать направление и отпустить.

Последовательность из нескольких осознанных действий занимала секунду-полторы, и каждая из этих секунд могла стоить жизни в настоящем бою. Теперь последовательность сжалась в одно движение. Тело знало, куда и как, мана текла по каналам вместе с намерением, и я перемещался сквозь ельник рывками, перетекал от ствола к стволу, от прогалины к прогалине, и месяц назад такая лёгкость казалась мне невозможной, но сейчас все было иначе.

Расстояние, которое я прикидывал как трёх-четырёхдневный переход, съедалось быстрее. Лес перестал быть препятствием и превратился в среду, через которую я двигался свободно, считывал рельеф через подошвы сапог и через пульсацию растительной татуировки на предплечьях.

Я угадывал каждый подъём и спуск по вибрациям земли, и тропа открывалась глазам уже знакомой. Корневая сеть подсказывала направление, посылала вибрации через мёрзлую почву, и я шёл по ней, подправляя курс на ходу.

Восстановление между рывками тоже ускорилось. Раньше после серии перемещений мана проседала заметно, и я останавливался, пережидая слабость. Сейчас каналы наполнялись ровнее, серебристые линии на коже тянули из леса ровную фоновую подпитку, и резерв держался на уровне, позволявшем двигаться почти непрерывно.