Я шёл от клетки к клетке, вскрывая замки один за другим, и каждый поддавался за секунды. Руки работали сами, механизмы были одинаковыми и простыми, рассчитанными на то, что замок запрёт зверя внутри, а не защитит от целенаправленного взлома. За годы егерской работы я делал то же самое десятки раз, в подпольных зоопарках и на перевалочных базах, где браконьеры держали конфискованных животных до перепродажи. Мир другой, замки другие, звери способны метать молнии и ломать камень, а суть операции та же — вскрыть замки и увести зверей до рассвета. Кто бы мог подумать, что и в другом мире я буду сталкиваться с подобным.

Нира шла следом, и каждый зверь, к которому она обращалась без слов, выходил тихо. Серая сова с размахом крыльев в полтора метра выбралась из тесной клетки и перелетела на навес, сложив крылья и замерев. Два волчонка с бледной шерстью и заплывшими от недокорма боками высунулись из вольера, прижимаясь друг к другу. Нира коснулась загривка ближайшего, и оба послушно двинулись к стене, к остальным. При этом никто из зверей даже не думал нападать друг на друга.

Тигр стоял у ворот и наблюдал. Каждый зверь, выбираясь из клетки, оглядывался на него, и в воздухе кратко вспыхивало напряжение, но Нира гасила его мгновенно, и существа проходили мимо хищника, принимая его присутствие как данность.

Последний вольер стоял в дальнем конце двора, отдельно от остальных, крупнее и тяжелее. Толстые железные прутья, в палец толщиной, с рунными знаками на каждом перекрёстке. Оранжевое мерцание контуров здесь было ярче и насыщеннее, и даже поблёкшие от времени руны давили на пространство внутри вольера ощутимым гнётом.

Тигрица лежала на каменном полу, положив массивную голову на передние лапы. Я видел её сквозь прутья, и даже после месяцев заточения и рунного подавления от неё исходила сила, сжатая внутри мощного тела. Шкура была темнее, чем у нашего тигра, с золотистым отливом вместо серебристого, и полосы на боках проступали чётче и шире. Четвёртый ранг и крепкое, сильное ядро, которое рунные контуры глушили, но сломать так и не смогли.

Замок на этом вольере оказался тяжелее и сложнее остальных, с тремя рычажками вместо двух. Я провозился дольше, секунд двадцать, проворачивая стержни, пока механизм не поддался с тугим щелчком. Снял замок и отступил на два шага.

Тигр у ворот подался вперёд, и всё его тело напряглось, загривок поднялся, уши встали торчком. Я положил ладонь ему на плечо, и зверь замер, но мышцы под шерстью оставались твёрдыми как камень. Дверца вольера открылась, и тигрица не поднялась сразу. Она лежала, глядя на открытый проём, а я в это время читал в ней то, что десятки раз видел у зверей, выпускаемых из клеток. Привычка к замкнутому пространству, когда стены становятся границами мира, и когда граница исчезает, первой приходит осторожность, смешанная с недоверием.

Тигрица подняла голову, медленно встала, расправляя затёкшие лапы одну за другой, потянулась, выгнув спину, и мышцы прокатились под шкурой плотной волной. Она шагнула к дверце, остановилась на пороге и повела мордой, вдыхая ночной воздух. Запах снега и леса, идущий из пролома в стене, ворвался в вольер и смешался с затхлостью каменного двора.

Тигрица вышла медленно, с достоинством зверя, который принимает каждый шаг как собственное решение. Она прошла мимо меня и Ниры, мимо клеток и замерших у стены зверей, не удостоив нас взглядом. Огромное тело двигалось плавно, без спешки, и каждая мышца под золотистой шкурой работала слаженно, несмотря на ослабленные каналы и рунное подавление, продолжавшееся месяцами.

Громовой тигр шагнул ей навстречу. Самка же прошла так, будто его не существовало, и остановилась у ворот, обернувшись к пролому в стене, откуда тянуло лесным воздухом.

Нира вопросительно посмотрела на меня, и я качнул головой в сторону пролома.

Обратный путь через пролом занял меньше времени. Звери шли сами, без подсказок, один за другим выбираясь через неровный проём в стене и исчезая в темноте снаружи. Рысь скользнула первой, за ней олени, потом волчонки и остальные. Каждый зверь, перешагнув через корневой порог на нижнем краю пролома, замирал на секунду, вдыхал лесной воздух и уходил в ночь, находя дорогу сам.

Тигр шёл рядом с тигрицей. Она по-прежнему его игнорировала, двигаясь впереди, и зверь держал ровную дистанцию в два корпуса.

Я вышел последним, задержавшись у пролома. Оглянулся на восточный двор, на открытые клетки с распахнутыми дверцами и пустые вольеры, на солому и пол, покрытый следами когтей. К утру стража обнаружит пропажу, но до утра оставалось несколько часов, и нам этого было вполне достаточно, чтобы успеть скрыться.

Нира ждала снаружи, у пролома, и когда я перешагнул через нижний край, она повернулась к стене и положила обе ладони на камень по сторонам от проёма. Прожилки на ее руках вспыхнули ярко и коротко, серебристое свечение потекло по трещинам, и я услышал знакомый скрежет сдвигающихся блоков. Корни и стебли, удерживавшие камни на весу, начали втягиваться, ослабляя хватку. Блоки поползли друг к другу, заполняя проём. Кладка смыкалась, и через минуту, может, чуть дольше, стена выглядела так, как выглядела до нашего прихода. Камень лёг на камень, раствор заменился соком растений, который быстро загустевал и уже мало чем отличался от оригинального состояния на вид, и только лёгкая неровность шва выдавала место, где час назад зиял пролом в полный рост.

Нира убрала руки и неожиданно пошатнулась. Я шагнул к ней, но она уже выпрямилась, стряхнув слабость быстрым движением плеч. Её лицо было спокойным, а взгляд сосредоточенным.

— Идём, — сказала она. — К рассвету нужно быть далеко.

Снег у основания стены был примят нашими следами и следами зверей, но температура продолжала падать, и лёгкая позёмка уже заносила вмятины тонким слоем. К утру снег засыплет всё, и у стены останется ровная белая поверхность, на которой стражники не разглядят ничего подозрительного. Мы ушли в лес, и предрассветная темнота Предела сомкнулась за нашими спинами.

Предел принял зверей молча, так, как принимает каждое живое существо, которое приходит под его кроны. Мы остановились на прогалине в полукилометре от замка, где старые ели образовали полукруг, защищённый от ветра, и снег лежал тоньше, чем на открытых участках.

Нира отпускала зверей по одному. Подходила к каждому, присаживалась рядом, и серебристые линии на коже мерцали тем мягким ровным светом, к которому я привык за дни пути. Я не слышал ни слов, ни шёпота, только видел, как зверь оборачивался к ней, задерживал взгляд на секунду, две, и уходил.

Рысь скользнула в подлесок и растворилась между стволами в считаные мгновения. Олени двинулись на север, плечом к плечу, по следу, который только они чуяли. Барсук потоптался на месте, обнюхал землю и побрёл к ближайшему оврагу. Сова расправила крылья и снялась с ветки, мелькнув серым силуэтом между кронами и пропав в темноте. Волчата ушли вместе, прижимаясь друг к другу, и их бледная шерсть быстро растаяла в снежной темноте подлеска.

Тигр в это время кружил вокруг самки его вида. Она стояла у широкой ели, глядя в сторону леса, и не обращала на него ни малейшего внимания. Зверь сокращал дистанцию с каждым кругом, но движения его оставались неспешными и мягкими. Он что-то явно хотел ей показать, вот только тигрица смотрела в противоположную сторону, и ни один мускул на её морде не дрогнул.

Я узнавал это поведение. Наблюдая за амурскими тиграми в тайге, я замечал, как самцы ведут себя при первом контакте с самкой на чужой территории. Самка никогда не подпускает сразу, и дни, иногда и недели хождения по границе, обмена запахами и осторожного сближения проходят, прежде чем она допускает присутствие самца на расстоянии прямой видимости. Нира подошла ко мне, и первая за все дни пути улыбка тронула уголки её губ.

— Они примерно одного возраста, — тихо сказала она. — И оказались вместе. Логично держаться друг друга.

Я кивнул, но промолчал. Логика в отношениях между хищниками работала иначе, чем у людей. Тигрица провела месяцы в вольере, с подавленным ядром и контурами, которые глушили каналы маны. Доверие к любому живому существу, зверю или человеку, было выжжено из неё вместе с покоем, и восстановление займёт время.