И тут у меня в голове выстроилась гениальная последовательность: призрак — дух — душа.

— А ну иди сюда, крючкотворное твое естество! — рявкнул я в приступе праведного гнева. Я тут чуть все ноги себе не отморозил, а он прохлаждается, видите ли!

— Нет, спасибо, мне и тут неплохо. — отозвался Арсений.

— В чернильницу плюну!

— Не выйдет. — ответил он, но бадейку свою на всякий случай спрятал за спину.

— Тогда… Притяжитель кляксе скормлю!

— Валяй! — выпятил грудь мертвый налоговик. — Я как раз освобожусь и улечу.

— Сейчас проверим! — я выхватил пластилиновую ромашку первоклассника, протянул проклятию и принялся сюсюкаться, как с котенком. — Кто тут голодная черная мерзость? Ты голодная черная мерзость? Хочешь вкусняшку? Хочешь? Хочешь?

Клякса тянулась к Притяжителю, но я каждый раз в последний момент его отдергивал. Возможно мне показалось, но вроде как по виску Розенштрауса скатилась призрачная капля пота. Наконец тот не выдержал и крикнул:

— Прекрати! Что надо делать?

Так бы сразу.

— Тащи Лизу, суть твою! Живо!

— Живо, диво, пиво…

Эх, вот от пивка бы я не отказался точно.

Арсений, увернувшись от щупальца в лучших традициях пикирующего истребителя, подлетел поближе, схватился за край души, как за скатерть, и принялся тянуть. Свиток при этом он зажал подмышкой, а непомерную чернильницу и вовсе зачем-то оседлал. Я даже на мгновение задумался чернильница ли это на самом деле или переносной ночной горшок для экстренных призрачных нужд.

Разенштраус старался на совесть. У него даже очки от усердия перекосило, а из макушки пошел пар. Но что-то я не заметил какого-либо прогресса. Я же чувствовал, что либо вот-вот окоченею, либо упаду без сил, как прохудившийся шарик.

— Она сопротивляется! — пожаловался дух.

— Ясен пень! Кто же свою добычу так просто отдаст?

— Да не клякса! Лиза!

— А ей-то что надо?

— Вроде чайник.

Пригляделся. Лиза и правда не только пыталась вырваться из хватки проклятия, но и зачем-то тянула за собой кухонную утварь. Ей что — дома воду вскипятить не в чем? Нашла о чем беспокоиться, блин!

Я тоже взялся за рукоять посудины — хоть на это я оказался способен — и дернул на себя. Чайник немного поддался. Он будто в смоле застрял и не особо хотел наружу. Зато теперь мы с Арсением тянули вместе, а я еще и параллельно отбивался ногами от подступавшего то слева, то справа щупальца.

Со стороны, наверное, казалось, что я учусь танцевать гопак. Хорошо хоть Автор это не прокомментировал — я бы со стыда сгорел.

— Пошла родимая! — радостно крикнул я, как тут раздался смачный металлический хруст, и у меня в руках осталась отделившаяся от чайника ручка. Сам же чайник начало засасывать обратно.

— … м-мать! — сочно выругался я.

— Я не удержу! — в панике вопил призрак. — Оно нас сожрет!

— Держи! Не сожрет! Не дам!

Не дать-то не дам. А что я сделаю? Спою гимн воинствующих феминисток, где эта фраза звучит через строчку? Так я его наизусть не знаю. В моей школе такого не преподавали. Да и вряд ли помогло бы.

Еще раз осмотрелся — все та же пустота и ворох опавших листьев. Но, если бы они интересовали черную дрянь, сама бы уже дотянулась. От безысходности ощупал карманы и… нашел картофелину.

Небольшую. Меньше кулака.

Это-то тут откуда? Я, вроде, не брал.

Точно! Лиза ведь что-то там говорила про магическую проводимость картошки. Она, что ли, подсунула? Или это «рояль» от автора? Впрочем, сейчас я был готов расцеловать его даже за такой подарок.

Резким движением я шваркнул клубень об пол, а сверху еще и наподдал пяткой. Затем измазал руки в картофельном соке, задержал дыхание, как перед прыжком в воду, и погрузил ладони прямо в чернильную плоть проклятия.

Зашипело, зашкворчало, послышался запах, как из красной коробочки с желтой буквой «M», и клякса нехотя отступила, отдав мне заветный чайник. А вместе с ним Арсений выдернул и Лизу. Наконец наша взяла!

Я резко отскочил в сторону и мельком осмотрел добычу. Старый обшарпанный чайник. С трещинами, вмятинами и гнутым носиком. Внутри у него что-то тикало. Но не равномерно, а так, будто настенные ходики подхватили лихорадку Западного Нила. Похоже именно этот звук слился с сердцебиением проклятия и транслировался на весь туман. На дне я заметил оттиск: «Эксперимент № 42. Не трогать. Ответственный: маг Варфоломей».

Кстати, из чайника так и сочились клубы белого пара, подозрительно напоминавшие то белесое марево, в которое я угодил здесь в первый раз. Но тут прямо у меня в руках чайник начал трястись и кашлять, а в потоке пара появились разрывы. В тот же миг туман снаружи стал развеиваться, и в подвал храма заглянули лучи яркого солнца.

Я кое-как приладил к утвари отломанную ручку, но это не помогло — все становилось только хуже.

Что же получается, туман — это в самом деле не проклятие, а защита от него? Как и говорил Марлен? А я только что сломал источник защиты?

Да не, клякса его и так почти дожевала. И без меня бы справилась. Только случилось бы это в самый неподходящий момент. Обязательно ночью. Когда все спят. А так есть шанс все исправить.

Туман стремительно редел, и одновременно с этим наливалась силой чернильная кочка. Ее сердцебиение слышалось все отчетливее, а сама она постепенно начала приобретать человеческие черты. Следовало как можно скорее починить устройство и, к счастью, я знал, кто может это сделать.

— Быстрее, Вестник. — послышался голос Ваэрона. — Я его задержу. Но ненадолго.

— Деру! — тут же скомандовал я.

— Так беги! — отозвался Розенштраус. — Притяжитель-то у тебя!

Ишь какой разговорчивый стал!

— Лизу не потеряй!

— Беги уже!

На едва слушающихся ногах я взлетел по лестнице и выскочил из храма.

«Свободен!..» — неслось мне в спину. «Не так быстро». — отвечало ему.

Туман наверху уже почти полностью развеялся, и я увидел, что на самом деле он покрывал не такую уж большую область. Даже меньше, чем казалось снаружи. До Тихой Лощины было рукой подать, а вокруг ошалело озирались люди, явно не понимавшие, где находятся.

Пленники тумана.

— Все в деревню! — заорал я что есть мочи. — Живо! — и личным примером показал им что делать.

За время моего блуждания ночь уже сменилась днем, но даже при ярком солнечном свете, я едва успел заметить сухонького ветхого дедка, дремавшего под одним из надгробий в обнимку с вязанкой хвороста. Старик Прохор! Я узнал его благодаря насланному туманом видению.

Или не туманом, а проклятием?

Впрочем, какая сейчас разница?

Прямо на бегу я закинул деда на плечо, причем, кажется, вместе с дровами, которые тот так и не отпустил, и рванул к Лощине. Навстречу вышедшим из домов людям, почувствовавшим что-то неладное и активно кричавшим, стоя по другую сторону изгороди. Хоть бы помогли, блин!

Я сам не понимал, откуда черпал силы. Воображаемые очки с меня уже слетели, язык лежал на плече, а ноги ощущались как две вареные макаронины. Но я все равно добежал до деревни, вручил кому-то старика и с призраком за спиной влетел в «Три Топора». Арсений тут же швырнул в Лизу ее душу, а девчонка, едва открыв глаза, выхватила у меня из рук чайник и, не сказав и слова, умчалась в свою мастерскую.

Из меня же будто выдернули стержень. Виски, глаза, да и все остальное тело пронзила острая боль, и я рухнул на деревянный пол. Последней же мыслью затухающего разума стало: «Кто погасил лампочку? Включите свет. Дышать темно и воздуха не видн…».

*Голос*

Пока Ден лежал без сознания в просторной и светлой комнате дома Марлена, о нем позаботились. Кто‑то сменял повязки на лбу, кто‑то подливал воды цветам на тумбочке, кто‑то просто сидел рядом — тихо, без слов, — и этого молчания было достаточно, чтобы дать понять: он в безопасности.