— В том нет секрета: иллюзии, химеризм.

— Что ж, передайте вашему «мальчику», что дирижабль в Вену отправляется сегодня в девять вечера. Верительную грамоту ему доставят к шести в ваш особняк. И да, княгиня, откуда тело забирать?

— От нас же. Стазис-капсулу пришлите вместе с верительной грамотой, чтобы император предстал в максимально приемлемом виде.

Воронов кивнул с лёгкой улыбкой на лице:

— Теперь, если позволите, мне нужно пересмотреть варианты наших мирных соглашений, исходя из тех аргументов, которые вы мне сообщили.

— Не смею вас задерживать, Алексей Фёдорович. Была рада нашему общению.

— Уж я-то как, — позволил себе улыбку министр, деактивируя руны на дверном косяке и выпуская княгиню из собственной уединённой комнаты отдыха.

Весь их разговор занял не более четверти часа. Будь княгиня в том виде, в котором она была последние годы, никто бы никогда не заподозрил Воронова в чём-то неприличном. Но, глядя на нынешнюю княгиню Угарову, по империи вполне могли просочиться слухи о некоторых близких отношениях между министром и архимагом. И, положа руку на сердце, Воронов, глядя вслед удаляющейся женщине, был бы не против, если бы такие слухи оказались действительностью.

Занятия с Шанталь напомнили мне одну немаловажную деталь. Я преступно мало времени уделял развитию магии Хаоса. К тому же наше последнее общение с Ингваром Утгардом прямо подсказывало способ обретения полноты собственной памяти. Мне настоятельно рекомендовали почаще сливался с Хаосом. Потому воспользовавшись появившимся свободным временем, я отправился к себе в собственное Ничто и принялся медитировать.

С учетом того, что во мне имелось несколько подселенцев, я с одной стороны по словам Али Керимова должен был вести себя неадекватно, раздираемый разными сущностями, с другой стороны — я ощущал их как вполне адекватных самостоятельных личностей, которые работали сообща на благо мне. А потому я не пытался их побороть или спаять. Я, напротив, вспомнил то ощущение, когда мы боролись с Атикаей и на голой воле шли против него.

Тогда меня поддерживала даже тень души настоящего Юрия Угарова, не говоря уже про горга и Войда, которого наверно следовало называть Альбом. Поэтому сейчас я пытался воскресить в собственном сознании то ощущение плеча и дружеской поддержки. При этом я бродил в сизом тумане собственного Ничто, надеясь отыскать хотя бы отголоски этого ощущения. Почему-то мне казалось, что восстанавливая память, мне для начала было бы неплохо понимать, где и чьи воспоминая я буду восстанавливать. Если с горгом и Юрием было легко разграничить потоки, то определить принадлежность наших с Альбом воспоминаний было весьма сложно. Чем дольше я бродил, чем отчетливей было ощущение, что я по спирали спускаюсь куда-то вниз, как в карьере. Пространство вокруг сдавливало, мешало дышать и даже чувствовать. Пробираясь к стержню своей личности и личностей своих подселенцев, я продирался заодно и через некие силовые блоки. Вокруг меня ураганом гудели вихри силы. Такое же ощущение у меня было при падении в воронку Хаоса на испытании близ родового гнезда Утгардов.

Откуда-то пришло понимание, что это не только Хаос кружится вокруг меня, но и память четырёх существ, пытается пробиться ко мне, раскрыться в полной мере. Казалось, что стоит протянуть руку в сторону, и я окунусь в картины чьей-то жизни. Но, сделай я подобное, и с большой вероятностью, меня бы затянуло в этот вихрь, растворив внутри.

Потому я словно слепой котёнок спускался по спирали, пытаясь отыскать ориентир либо кого-то из собственных подселенцев. Хороводом вокруг меня кружили звуки: рык горга, мерный шаг с бряцаньем оружия, будто сотни тысяч воинов в доспехах шли маршем. Крики неизвестного существа доносились где-то над головой, напоминая разъярённый ор ледяных виверн, вышедших на охоту. И совсем рядом слышались тихие заунывные песнопения.

Правда, всё могло быть совсем не так, ведь туман — обманчивая субстанция, в нём распространение звуков могло ощутимо искажаться и отличаться от реального направления и громкости.

Поскольку песнопения были слышны чётче всего, я отправился в их сторону, чтобы через некоторое время оказаться в каморке под лестницей, о которой я уже практически и забыл. А ведь именно там я пришёл в себя с головной болью, когда надо мной склонился доктор Лемонс. В памяти остался запах свежего сена и высушенный пучок луговых трав, собранный и повешенный для меня Аней Беловой. Сегодня в этих воспоминаниях не было ни Лемонса, ни Анны, ни кого-либо из семейства Беловых. Я будто бы со стороны наблюдал за тем, как лежит искалеченное тело маленького Юрия со скрученной рукой, согнутой в локте и прижатой к телу, с подвернутой ногой, заметно искривлённой в лодыжке, и с абсолютно разумным испуганным взглядом. Из уголков его глаз капали слёзы, когда над ним склонился сухощавый старик со смуглой кожей с кисточкой в руках. Княжич боялся, я будто на секунду почувствовал отголосок того страха. Он решил, что его словно барана продали для экспериментов какому-то магу. Волны ужаса расходились от мальчика чёрными волнами, но натыкаясь на индуса, впитывались в него.

Сам старик что-то старательно вырисовывал на теле Юрия хной.