В тот день Сиртланбек, как повелось, опять шел по торговым рядам. Лавочник, сидящий с приятелями, подозвал его, подал небольшую горстку риса и, едва Сиртланбек проглотил крупицы, сунул ему трубочку. Тут и пошла потеха. Но голодный Сиртланбек на этот раз опьянел совсем. Сделав два-три прыжка, он повалился на землю и потерял сознание. Зеваки сперва подумали, что он собирается выкинуть что-то новенькое, по, убедившись, что от «даваньского коня» уже ничего не добьешься, разошлись кто куда. Ушел и лавочник. Лишь к вечеру мусорщики отволокли Сиртланбека на задворки лавки, где он обычно ночевал. Сиртланбек пришел в себя среди ночи — почувствовал, что на него льется что-то теплое. Рассмотрел над собой шатающегося, пьяного чинжина…
— Хватит с меня! — заорал Сиртланбек, вскочил на ноги и одним ударом сбил с ног чинжина. Тот, ничего не соображая, стал пристраиваться поудобнее. Сиртланбек вынул из-за пояса завернутый в лоскут даваньский нож, единственную вещь, которую он так и не продал, несмотря ни на какие трудности и лишения. Он сел на грудь пьяного чинжина, зажал ему рот и с силой вонзил нож прямо в сердце. Вытерев нож об одежду убитого и снова завернув в лоскут, Сиртланбек спрятал его в лохмотьях своей одежды и, оглядываясь по сторонам, пошел в сторону старого маленького дворца, где жил когда-то как подопечный Сына Неба. Шел он неожиданно бодро и решительно, будто и вывих в пояснице прошел.
Знакомые ворота. Сторож-старик, как всегда, храпит. Сиртланбек знает, как открыть засовы, находясь снаружи. Пройдя во дворик, он встретил какого-то человека, спросил:
— Где тут даваньский царевич?
Тот, видимо, еще хуже него знающий язык чинжинов, показал на помещение, где раньше жил Сиртланбек. Бесшумно проскользнул он в небольшую сводчатую комнату. На низкой тахте, занимающей треть комнаты, спал двенадцатилетний сын Нигаана. Рядом горела лучина — очевидно, мальчик заснул недавно, забыв ее погасить.
— Хорошо, что ты спишь, даванец! — шепотом сказал Сиртланбек. Он осторожно вынул нож и, крепко зажав его в правой руке, опустился на колени возле царевича. — Ты ни в чем не виноват. Да простит мне твою кровь великий Ахурамазда! — все так же тихо произнес Сиртланбек. — Во всем виноват твой отец, Нишан. Я отомщу ему!
Мальчик пошевелился, повернулся на левый бок.
— Хорошо, что ты скрыл от меня свое милое лицо, — глухо прошептал Сиртланбек. — Мы оба позорим Давань: ты — не ведая об этом, а я — по малодушию! Тебя держат здесь для того, чтобы ты помог поработить нашу землю. Убив тебя, я лишу Сына Неба будущего ставленника для Давани!
Сиртланбек потушил лучину. В темноте послышался последний хрип мальчика…
— О великий Ахурамазда! — Сиртланбек говорил теперь в полный голос. — Меня учили, что тело и кости человека остаются на земле, а душу ты призываешь обратно к себе. Потом ты опять посылаешь эту душу на землю в теле другого человека, новорожденного. Если это верно, то пошли мою душу в утробу женщины Давани, чтобы я родился там… На этот раз я буду знать, как бороться с ее врагами! Тогда я буду не продажным изменником, а верным сыном Давани! Прими мою душу, создатель всех нас великий Ахурамазда!
Вонзив себе в грудь нож и повернув его, Сиртланбек рухнул на ложе, где лежал труп другого даваньца.
Глава четвертая
НАЧАЛО КОНЦА
Над многостворчатым шелковым шатром, поставленным на небольшом бугре, от легкого степного ветерка колышется флаг с изображением Желтого дракона. Вокруг по зеленому лугу раскинуты шатры шэнбинов. Издали видны очертания невысоких горных цепей. Послы и военачальники Сына Неба, неоднократно побывавшие в этих местах, дали здешним хуннским горам ханьское название — Фушань.
Ли Гуан-ли думал, что основные силы хуннов во главе с самим шаньюем должны находиться сейчас по ту сторону Фушаня. У него же за спиной лишь те, которые отрезали шэнбинам путь назад и преграждают дорогу к бродам реки Чжицзюй. После трехдневной кровопролитной сечи из семидесяти тысяч шэнбинов осталось не более тридцати. Правда, сколько тысяч хуннов осталось на берегах Чжицзюй, Ли Гуан-ли не знает. В его голове обнадеживающе мелькает мысль: возможно, и хунны пострадали не меньше его… Тогда как-то можно будет вырваться из капкана.
Цзянцзюнь Ли Гуан-ли сидит в шатре один, поджав ноги. Перед ним лежат старые свитки, всегдашние спутники в его походах, — сочинения Сунь-цзы. Подбирая нужные из них, он вслух читает:
— «Когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу ли… изнемогают от дороги и не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств… имущество народа уменьшается на семь десятых…»
Хотя Ли Гуан-ли знает наизусть эти слова, в последнее время он не раз перечитывал их. Хорошо знаком ему и другой свиток. Глаза цзянцзюня пробежали по иероглифам. Убедившись, что нашел именно то место, он читал теперь громче, как будто в шатре сидело много людей и нужно было, чтобы слова Сунь-цзы были слышны всем:
— «Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству. Поэтому тот, кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять…»
Дальше Ли Гуан-ли не стал читать. Видимо, для раздумий, беспокоящих его, нужна была только прочитанная часть высказывания Сунь-цзы.
Держа в руках свитки, Ли Гуан-ли уставился в одну точку свода шатра. «Мы отобрали у сюнну не менее половины их земель, углубились далеко, очень далеко на север! Нужно ли еще воевать с ними, выгодно ли это нам? Мы воюем на Севере, на Юге, на Востоке, на Западе вот уже тридцать второй год! Кое-кто во дворце уже поговаривает, что мы совсем разорили народ. Смогут ли земледельцы и ремесленники выдержать, если и дальше с них будут взимать по тридцать монет сверх ежегодной подати? Вельможи двора боятся за себя: а что, если вдруг поднимется чернь? Не разлетится ли в пух и прах ханьское владычество, как было с Цинь? Тогда можно потерять все — и земли, и рабов, и золото, и дворцы, и знатное имя!..»
У входа в шатер показался старший стражник.
— Что?
— Пришли сяовэй и доносчик.
— Сначала доносчика!
— Говори! — сказал цзянцзюнь робко приближающемуся человеку.
— Шэнбины не хотят сражаться.
— Говори все!
— Многие хотят сдаться в плен сюнну.
— Зачем?
— Думают, что сюнну их не убьют и они останутся здесь землепашцами.
— Они правы. Сюнну нужны землепашцы.
Доносчик удивился. Как, цзянцзюнь поддерживает шэнбинов, помышляющих об измене? Или он иронизирует?
— Ступай! Будешь сообщать о малейших изменениях в настроении шэнбинов.
Вошел встревоженный сяовэй.
— Хочешь сказать, что сюнну двигаются сюда? — спросил цзянцзюнь.
— Они уже обхватили издали оба наших крыла!
— Значит, сюнну… — дальше Ли Гуан-ли рассуждал про себя: «Значит, сюнну опять окружат меня! Видимо, мне не избежать этой роковой участи. Наверное, само Небо предусмотрело это еще до моего рождения, а Сын Неба лишь способствует исполнению воли Верховного владыки, вновь и вновь посылая меня на земли сюнну!..»
Опомнившись, Ли Гуан-ли испытующе посмотрел на сяовэя.
— Будут ли приказания? — спросил тот.
— После!
Когда сяовей вышел из шатра цзянцзюня, лицо его выражало еще большее удивление, чем лицо доносчика.
Ли Гуан-ли, оставшись один, вновь погрузился в думы. Всегда перед отправлением войска в императорском дворце Поднебесной гадают. И в этот раз целую неделю гадальщики по черепахе, звездам, воздуху и чужеземные шаманы, перебивая друг друга, предвещали невиданную доселе удачу шэнбинам, отправляемым против сюнну. Но где эта удача? Где те аргамаки, о которых мы мечтали до похода на Давань? Прошло всего двенадцать лет, как вернулись из Давани, и теперь во всей огромной Поднебесной не найти даже тысячи аргамаков! А на них мы вырвались бы отсюда прежде, чем сюнну успели бы окружить нас, и ускользнули бы от их преследования… Ну и что? Что ожидало бы тогда в Чанъани Эрши цзянцзюня, опозорившего Хань еще раз? Казнь, позорная и жестокая казнь! Но и вступить с сюнну еще в одну сечу, здесь, в глубине их земель, когда они окружили нас, — тоже смерть… Умереть — во имя чего?! А во имя чего я живу? Ради бесконечных и бестолковых войн? Может сдаться сюнну? А как поймут меня в Чанъани?! Что скажут другие цзянцзюни, чжухоу, дафу? Ну что ж! Ведь несколько лет тому назад Ли Лан тоже сдался сюнну, когда не оказалось другого выхода. Его клеймили, хулили. Но при дворе нашлись и такие мужи, которые втайне поняли и оправдали его поступок. Тайшигун Сыма Цянь сказал, что Ли Лан был славным цзянцаюнем, он проиграл сражение не по своей вине. Правда, за это Сыма Цянь и получил положенное. Его предали суду, выхолостили и бросили в камеру, где разводят шелковичных червей. Сыма Цянь был наказан и за то, что раньше других понял бессмысленность постоянных войн и заявил об этом откровенно. Потом его простили.
