— Откройте, дети мои! — сказал тот повелительно. — Разве вы не узнаете своего ихшида?!

— Откройте! — сказали одновременно два молодых чакира с пиками в руках, сопровождавшие низвергнутого с престола Мугуву. Чакиры, охранявшие ворота, приоткрыли одну створку, и Мугува быстрым шагом вышел из кента. За ним последовали два чакира. Ворота поспешно закрыли.

— Значит, ихшид упросил этих ясаулов? — сказал охранник-чакир другому.

— Не упросил, а убедил! Видишь, как он идет — пеший, без доспехов. Один в сечу! А те, вместо того чтобы стеречь его в темнице, пошли с ним на верную смерть! Вот это джигиты! — восхищался другой чакир.

Слух об удивительном побеге Мугувы из заточения и его неожиданной самоотверженности молниеносно облетел весь кент. Пока охранники у ворот судачили о случившемся, сюда уже подоспело около сотни даваньцев на конях. Не спрашивая охранников, они сами открыли ворота и поскакали к середине поля, где в уже наступающих сумерках трое отважных вкруговую бились с несколькими шэнбинами. Ханьцы вначале не обратили внимания на приближавшихся пеших людей, принимая их за своих. Но когда те свалили двух встречных шэнбинов, стало ясно, что это враги.

К тому времени, когда сотня даваньцев подскакала к месту, где сражался Мугува, туда уже приближались и несколько сот конных и пеших шэнбинов. Даваньцы и ханьцы с ходу бросились друг на друга. Увертываясь от кидавшихся на него шэнбинов, пользуясь заслоном с тыла, в середине схватки бился Мугува. Узнав по крикам чакиров, что вышедший из кента пеший — бывший ихшид Давани, сотник велел шэнбинам взять его живым. Только поэтому Мугува еще не был убит и продолжал сваливать шэнбинов. Чакиры отвлеклись, отражая конный натиск, и в промежуток между Мугувой и чакирами вклинились пешие шэнбины. Двое из них сзади схватили Мугуву за левую руку и за пояс. Мугува споткнулся и упал на одно колено. От удара пикой в спину шэнбин, держащий за пояс падающего Мугуву, испустил дух. Сеча передвинулась в сторону. В сумерках показалось, что кто-то змеей ползет к месту, где лежал Мугува. Спустя некоторое время сеча вновь разгорелась на прежнем месте.

— Камчи! Ихшид тут! — закричал чакир.

— Прикройте меня! — велел десятник.

Вложив окровавленный меч в ножны, Камчи нагнулся к земле. Сноровка отличного всадника не подвела его. Схватив Мугуву за полы одежды, он поднял его с земли. Тут же подхватили его и другие чакиры. Унося с места сечи бесчувственное тело старого ихшида, чакиры поскакали к воротам. Отбиваясь в сгустившейся темноте, за ними отступили уцелевшие даваньцы.

В кенте, как только взяли Мугуву из рук конных чакиров, увидели, что те принесли обезглавленный труп. По разрезу на шее было видно, что голова бывшего ихшида Давани была отрезана рукой умелого палача. Никто из собравшихся вокруг тела не сомневался, что ханьские предводители уже рассматривают голову Мугувы.

Луна с бурыми пятнами неторопливо поднялась над сопками и бледно освещала осажденный кент. Жители Эрши прощались с телом старого ихшида. На рассвете его очищенные кости поместили в астадан рядом с Домом Огня. Несмотря на осадное положение, Мугуву похоронили со всеми возможными почестями. После молитвы заутар сказал собравшимся в Аташкаде бекам:

— За один вечер простой люд стер из своей памяти все грехи Мугувы. В глазах даваньцев он вновь превратился в первого чакира, искусного бойца, самоотверженного защитника Давани, патриота, умеющего забывать обиды, в гордого ихшида! Но вы, беки, не имеете права забывать ни о чем! Для ихшида ноле подвига находится не за стеной кента, а в зале совета! Он должен был поступать обдуманно, советуясь с вами. Тогда мы достойно встретили бы врага не здесь, а где-то далеко, на крутом перевале или на берегу Йенчу Огоз. У ихшида ум должен соответствовать мужеству. Если у него ум окажется сильнее мужества, то он может правильно наметить меры, но не добьется осуществления их. Если же его мужество велико, а ум скуден, то такой ихшид не сможет своевременно заметить надвигающуюся опасность. Его мужество не найдет применения и превратится в надменность! Мугува не смог связать воедино нити разрозненных событий и сделать правильные выводы. Он был надменен, таким и ушел.

Кое-кого из беков удивили слова заутара. На похоронах по принято так говорить об усопшем. Но они не поняли, что заутар обращался прежде всего к новому ихшиду, желая предостеречь его от возможных ошибок.

После того как заутар умолк, престарелый бек Неката сказал:

— Тигренок не рождается в год зайца. Мугува был бесстрашен, но умом не блистал. Так, видимо, было угодно великому Ахурамазде.

Глава девятая

КТО СРЫВАЕТ ФЛАГИ?

Реют на ветерке флаги с изображением Желтого дракона. Более месяца они колышутся на длинных древках вокруг Эрши по кольцу окружения и поодаль. Открытые пасти чудовищ обращены в сторону кента; они словно ползут, извиваясь всем телом. Но даваньцы не подпускают их к своей столице.

В темноте облачной ночи то смутно высовывались, то вновь исчезали силуэты людей, осторожными шагами пробиравшихся между спящими шэнбинами…

Утром цзянцзюню Ли Гуан-ли сообщили, что ночью в пяти местах флаги были сняты, разорваны и растоптаны.

— Опять лихой десяток даваньцев проник в наш стан! — сказал сяовэй, доложивший о случившемся.

— Пока не уберем толмача-перебежчика, он будет досаждать нам! — рассуждал Чжао Ши-чэн.

— Толмач хорошо знает, что шэнбины Ли Чи спят крепко, ведь он служил у него! — поспешил Ван Кой свести давние счеты.

Ли Чи молчал. Оправдаться было нечем. Да, сняты и растоптаны флаги его тысяч. Этот шакал Ван Кой не забыл обиды, причиненной ему, когда лихие даваньцы во главе с продажным толмачом подожгли едва законченную наблюдательную вышку. Тогда Ли Чи постарался свалить ответственность на Ван Коя, сказав, что даваньцев пропустили его шэнбины. Теперь деваться некуда, вся вина лежала на нем самом.

Ли Гуан-ли, не обратив внимания на ставшие привычными препирательства хаохоу, хладнокровно сказал:

— Поставить под каждым флагом охранников!

На следующее утро цзянцзюню опять доложили:

— Сорваны за ночь десять флагов на участках обоих хаохоу. Древки перепилены.

— Где же были охранники? — опередив цзянцзюня, спросил Чжао Ши-чэн у доложившего сяовэя.

— Их по рукам и ногам связали. Завязали им глаза и заткнули рты. Один даже задохся.

Ли Гуан-ли невозмутимо молчал. Он будто ничего не слышал. Хаохоу Ли Чи и Ван Кой нашли случай куда более серьезным, чем их взаимные счеты, и не стали упрекать друг друга. Да ведь флаги сорваны у обоих предводителей…

— Вместо сорванных флагов поднять новые! Найдите умеющих рисовать Желтого дракона! Поставьте под каждым флагом по десять — двенадцать охранников! Пусть схватят этих проклятых даваньцев, а не то будут казнены! — задыхаясь от ярости, приказал Чжао Ши-чэн.

На третье утро Ли Гуан-ли не принял сяовэя, пришедшего доложить ему о ночных происшествиях. Он и без того знал все, что тот скажет: случилось то же, что и в две предшествующие ночи!

Управитель войском Чжао Ши-чэн, слушая сяовэя, обрушил весь свой гнев на него:

— Охранники твои сами лезут под этих лихих даваньцев, как вдова под насильника!

Зайдя в шатер цзянцзюня, Чжао Ши-чэн сказал:

— Никого из них не могли задержать охранники. Наверное, опять заснули, когда те подкрались.

— Ши-чэн, я тебе завидую! Почему я не родился таким простаком, как ты? Не даваньцы срывают флаги, а свои же мерзавцы! Это скрытый бунт! Делают это, возможно, немногие, по остальные закрывают глаза. Шэнбины по желают больше осаждать этот проклятый кент. Они хотят домой!

— Неужели?! — От удивления Чжао Ши-чэн прислонился к стойке шатра. — Ах, так вот почему невозможно было никого задержать! Какой же я остолоп!

* * *

Шэнбины, подгоняемые плетьми, старались поскорее дотянуть насыпной арык до стены кента. Возможно, и сегодня даваньцы начнут сечу после полудня.