— Не делай больше так! — убеждал ее Юлбарсбилка. — Пока неспокойно на дорогах, пока не ходят караваны, поедем с чинжинами назад. Клянусь, я не обману тебя! Я найду выход, мы с тобой обязательно вернемся в Давань! Посмотри на меня ласково, Ботакуз моя! А глаза твои в самом деле похожи на глаза верблюжонка^[121].

Остатки войска шэнбинов медленно возвращались в Чжунго. Посаженная на еле перебирающего копытами старого осла, Ботакуз, жена главного толмача, следовала за навьюченным на таких же ослов скарбом толмачей. Она теперь во всем полагалась на Юлбарсбилку и беспрекословно подчинялась его воле. Ум ее подсказывал, что надо поступать так, как говорит этот всезнающий, верный, любящий ее, возможно, не меньше, чем Камчи, человек. Но с Камчи она была вольной, гордой, своенравной, как большинство даваньских женщин. А здесь она не узнавала себя. Подавленная, беспомощная, понурая, в постоянном страхе, она заметно увяла и стала казаться старше своих лет.

Из каждых десяти шэнбинов, отправленных в Давань весной прошлого года под реющим флагом Желтого дракона, вернулись обратно только двое. Сильно поредевшее, оборванное воинство остановилось в пограничном городе Дуньхуане. Двигаться дальше, в глубь Чжунго, Ли Гуан-ли, не оправдавший своего титула Эрши цзянцзюня, не осмелился. Отсюда он направил в Чанъань пространное донесение. По всему было видно, что остановка затянется.

Вскоре прошел слух, что цзянцзюнь просит Сына Неба отправить новое войско в Давань. Почти потухший в сердце Ботакуз огонек надежды на возвращение вспыхнул с новой силой. В эти дни она была всецело поглощена думами о себе, о своих детях. Новый поход ханьского войска на Давань означал для нее лишь возможность встретиться со своими детьми. О том, что несет это нашествие ее народу, она вначале как-то не думала. Ботакуз снова начала следить за собой: как и прежде, заплетала мелкими косичками свои черные волосы; лицо посыпала серебряной пудрой — киршаном, который где-то достал проворный Юлбарсбилка. Да, Юлбарсбилка опять оказался прав, он и в самом деле умный человек! Незаметно для себя Ботакуз так привыкла к нему, что начинала тосковать, если он долго не возвращался домой. Любовь ее к Камчи стала тускнеть, образ его стирался в памяти. Но никогда ни на мгновение не ослабевала ее горячая любовь к детям — четырехлетней дочке и трехлетнему сыну!

Однажды Юлбарсбилка повел Ботакуз в гости к своему старому знакомому — кяну. Тот тоже служил у ханьцев толмачом и жил со своими соотечественниками в Дуньхуане. Ботакуз своими глазами увидела женщину, такую же молодую, как она, имеющую трех мужей. С этого вечера Ботакуз считала, что она не такая уж грешница, даже если Камчи жив. Обычай кянов, вначале показавшийся ей отвратительным, заинтересовал Ботакуз. Когда она услышала о нем впервые из уст Юлбарсбилки еще в кенте Ю, то пропустила это мимо ушей, как обычную сказку. Но оказывается, он и тут говорил ей правду! Ботакуз начала искать в нем черты сходства с Камчи; ей казалось, что он так же строен, так же силен, как Камчи… Она вспомнила, как поразило ее сходство мужа с Бургутом, они были как близнецы. Юлбарсбилка говорит все время правду, никогда не обманывает — и в этом он похож на Камчи! А Бургут разве говорил неправду? Юлбарсбилка постарше, но зато знает он куда больше, чем Камчи, возможно, и больше Бургута! Если был бы жив Камчи и у них тоже был бы такой обычай, она жила бы и с Камчи, и с Юлбарсбилкой, и с Бургутом! Ой! О чем она думает? До чего она дошла? Видимо, мужчины правы, когда говорят, что неверность у женщины в крови. Она просто бесстыжая! Если бы Камчи был жив, она вернулась бы к нему! А Юлбарсбилка? Куда денется тогда этот одинокий, уже ставший ей близким человек? Ведь у него, кроме нее, нет никого на свете! Мысли Ботакуз запутались, затуманились. Бросившись на кошму, она зарыдала.

* * *

«Значит, — негромко читал чэнсян Гун-сунь Хэ последние слова послания Ли Гуан-ли, — шэнбииы больше гибнут от голода, чем в бою. Немногочисленное войско не может покорить Давань!»

У-ди, сидевший до сих пор неподвижно, даже не мигая, вдруг издал не то хрип, не то стон. Удивленный Гун-сунь Хэ лишь на миг взглянул на него и тут же снова опустил глаза. У-ди приподнимал подбородок, силясь подавить ком, подступающий к горлу, и стараясь сохранить на лице улыбку. Он хотел, чтобы его чэнсян Гун-сунь Хэ подумал, что Сын Неба смеется над незадачливостью Ли Гуан-ли. Но У-ди не удалось скрыть от зорких глаз и проницательного ума Гун-сунь Хэ свое душевное состояние. Чэнсян впервые видел Сына Неба в таком смятении. Куда девалась покоряющая всех невозмутимость… Гун-сунь Хэ не знал, что это уже третий приступ нервного потрясения у повелителя. Первый раз нечто подобное произошло, когда тот же неудачник Ли Гуан-ли попал в окружение в отрогах Хингана и был наголову разбит хуннами. Второй раз такое случилось летом этого года при известии о пленении двадцатитысячной конницы под предводительством Чжао По-ну. Этот легкомысленный полководец, не разведав сил противника, слишком далеко углубился в земли хуннов и тоже попал в окружение. Из его войска не вернулся ни один человек. Вот к чему привела излишняя самоуверенность! Стоило похвалить Чжао По-ну, происвоить ему звание сюньцзянцзюня за покорение Лоулани и Гуши, как он сразу же потерял голову. А теперь этот шалопай Ли Гуан-ли, вместо того чтобы пригнать из покоренной Давани косяки аргамаков, шлет из Дуньхуана длинные послания…

— Послать гонца к наместнику Сиюй^[122]! Отрубить голову каждому трусу, который посмеет приблизиться к Юймыню! — произнес У-ди, несколько придя в себя, но все еще хриплым голосом.

В Чанъани начали распространяться слухи о подробностях неудачного даваньского похода. Говорили, что пожар, уничтоживший башню Болян, и нашествие саранчи были плохими предзнаменованиями. Война началась в год коровы и вскоре после смерти Чжан Цяня — тоже недобрая примета. Из похода вернулась только пятая часть шэнбинов, большинство погибло от голода, много шэнбинов пало в бою. За все это Ли Гуан-ли будет повешен… Подобные разговоры велись по всей Поднебесной. Вездесущие шпионы Сына Неба не могли поймать с поличным ни одного распространителя слухов. Но многие заподозренные все же распрощались со своей головой.

Утолив свою ярость, У-ди держался с прежней невозмутимостью, как будто до его ушей не доходили слухи, заставлявшие в ярости метаться чэнсяна и высокопоставленных вельмож. О таких мелочах должны заботиться сановники. Сын Неба в эти дни мало кого допускал к себе. Никто не мог предположить, каким будет его следующий шаг. Двор, вся Чанъань, вся обширная Поднебесная ждали его слова. Что он скажет? Нетерпеливее всех ждал Ли Гуан-ли, ибо он хорошо понимал, что его дальнейшая судьба зависит от этого слова. Даже Ли Ши, его прелестная племянница, наперсница, У-ди, ныне вряд ли сможет что-нибудь сделать. Ли Гуан-ли не надеялся на ее помощь. Спасти его может только одно: Сын Неба осознает причину случившегося, поймет, что Давань не такая беззащитная страна, какой изображали ее безответственные болтуны-послы.

Неожиданно у Сына Неба был созван совет. На нем присутствовали все высокопоставленные сановники и военачальники, не было лишь Ли Гуан-ли. Чэнсян Гун-сунь Хэ по знаку У-ди открыл совет.

— Сын Неба желает знать, что думают вельможи. Посылать ли повое войско в Давань или нет? — произнес он.

Все молчали. Чэнсян взглянул на Дунго Сянь-яна. Богач, успевший приобрести немалый опыт в дворцовых делах, не торопясь, встал, отступил на два шага назад, поклонился У-ди:

— Для процветания Поднебесной необходима торговля. Но какая может быть торговля без спокойствия на караванных дорогах? Только шэнбины способны сделать дороги спокойными!

Многие не поняли, что же он предлагает: пойти войной на Давань или нет?

С места встал худощавый, подвижный Дэн Гуан. Пятидесятилетний вельможа Дэн Гуан был решительным человеком. Он рассуждал так: если бы Сын Неба хотел продолжать даваньскую войну, он не стал бы созывать совет. У-ди нужно заручиться поддержкой вельмож, чтобы отложить поход на Давань.