— Вы сами видели чинжинов?
— Нет, не видели. Мы находились в половине дня пути до кента Ю. К нам прискакал раненый гонец из кента.
— Может, это опять разбойники?
— Не знаем.
Нишан перевел взгляд на Сиртланбека и увидел на его лице удовлетворенную улыбку. Наследник нахмурился. Неужели Сиртланбек не умеет даже хорошенько притвориться? Ведь могут заметить… Видно, недаром люди прозвали его клячей…
Опомнившись, Сиртланбек поспешил согнать с лица неуместную улыбку, и оно стало таким же озабоченным, как и у наследника.
— Пока не уточним все это, не выходите из Арка! — распорядился Нишан.
Придворный направился к двери, кивнув гонцам. Те последовали за ним.
Оставшись наедине с Сиртланбеком, Нишан выпрямился, опираясь на подлокотники золотого трона, и принял величественную позу.
— Гонец подумал, что вы ихшид! Это хорошая примета. Скоро она сбудется! — польстил ему Сиртланбек.
— Тише! Успеешь нарадоваться! Нам надо подумать о дальнейших шагах. Оступиться нельзя! — задумчиво, но повелительно произнес Нишан.
Посоветовавшись с Сиртланбеком, Нишан решил утром послать гонцов в кент Ю, чтоб проверить сообщение десятника. Посылаемые Нишаном гонцы должны были все увидеть своими глазами, а не возвращаться с полпути, нахватавшись слухов. Вернутся они оттуда не раньше чем через пять-шесть дней. Только после этого, располагая точными сведениями, Нишан пошлет гонца к брату. Мугува не успеет вернуться, как Нишан уже будет сидеть на троне!
Несмотря на все меры предосторожности, принятые Нишаном, весть о захвате шэнбинами кента Ю разнеслась по всей Давани с быстротой пущенной стрелы.
Дошла эта весть и до жителей селения Вадил, где три дня назад останавливался сам ихшид. Он отдыхал под сенью огромной чинары, любовался быстрыми струями бурной горной речки, протекавшей посередине этого большого древнего села. Все было тихо, спокойно, и вдруг такое неожиданное и тревожное сообщение…
До этого никто из жителей Вадила ни разу не видел ни одного ханьца. До них, как и до обитателей других селений, доходили о ханьцах разные, самые причудливые слухи: они низкорослые, все время улыбаются, едят лягушек и змей; у них не два глаза, а один большой — во лбу… И вдруг этот никому не известный загадочный народ, не имевший к даваньцам никакого отношения, идет на них войной!
Встревоженные вадилцы собрались под чинарой, где обычно решались все важные дела.
На камышовых настилах расселись, скрестив ноги, старики и пожилые люди. Каждый начал рассказывать, что слыхал и что знает о ханьцах.
— Говорят, что на нас идут яджужи-маджужи[117], — начал усатый мужчина лет сорока.
— Нет, Джура, это не так, — возразил другой. — Яджужи-маджужи — это не люди. Они что-то вроде саранчи, А чинжины, как говорят, все же люди!
— Яджужи-маджужи могут ходить, как люди, и могут летать, как саранча, — сказал сидящий в середине помоста старик. — Они истребляют на своем пути все, что им попадается. Там, где они прошли, не остается ничего. Они съедают даже кости. Те из них, которые оказываются позади своей толпы, облизывают камни…
— Вот эти чинжины и есть яджужи-маджужи! — не уступал Джура.
— Тогда ты, Джура, ступай к ним, а мы посмотрим, съедят они твои кости или нет. Потом скажем тебе, кто они! — пошутил кто-то в толпе. Послышался невеселый смех.
— Сейчас не до шуток, — подал голос другой старик. — Вот скоро, наверное, ихшид проедет назад в Эрши. Раз чинжины взяли Ю, — значит, будет война! Побыстрее надо убрать пшеницу, а не то…
Каждый из жителей Вадила прикидывал, сколько дней потребуется, чтобы убрать урожай, запастись на зиму хотя бы самым необходимым, починить крышу, чтобы поздней осенью и ранней весной не текло с потолка. А может, скоро призовут их взять в руки меч и лук…
— Чинжины дальше Ю не пойдут. Ведь подходили близко к Давани и шахи персов, и Двурогий Искандар, а потом вернулись назад. Не осмелились углубиться в долину, — сказал пожилой человек, сидевший с самого начала разговора молча.
— Чинжинов очень много, их больше, чем персов, и больше, чем народа Двурогого, — возразил ему старик, напоминавший своим односельчанам об уборке урожая. — Я недавно был в Мугуглане и разговаривал С одним купцом, побывавшим везде, даже в Кашгаре. Он говорит, их настолько много, что, если каждый бросит по одной иголке, колодец наполнится!
Дальше разговор пошел о несметности ханьцев.
— Я слыхал, что из их главного кента по утрам вытекает река, такая же, как наша, а к полудню она высыхает. Эта река из их утренней мочи.
— Говорят, они очень упрямы. В сече идут прямо, никуда не сворачивают, наполняют своими трупами и арыки, и речки, и овраги и проходят по ним.
— Что же, у нас много оврагов, рек…
— Я же сказал, что они хуже яджужей-маджужей, — настаивал на своем Джура.
— Ты раньше говорил, что идут не люди, а яджужи-маджужи! По упрямству ты хуже чинжина, Джура!
Опять раздался негромкий смех. Но вдруг все смолкли. По дороге пронеслась свита ихшида. Беки следовали за Мугувой, скакавшим на своем рыжем аргамаке с большой белой отметиной на лбу. Жители Вадила поклонились ихшиду, но тот и не заметил их, глубоко погрузившись в свои думы.
* * *
Мугува, сидевший в седле так же уверенно и прочно, как и на троне, перебирал в уме события, связанные с Хань. В памяти у него еще сохранилось воспоминание о появлении первого человека из Хань — посла Чжан Цяня. Он попал, по его словам, в Давань, ища юечжи, и отсюда отправился в орду хакана. Чжан Цянь утверждал, что Хань хочет только торговать с Даванью. Послы, которые приезжали после него, тоже все время твердили об этом. И верно, мало-помалу начала налаживаться торговля с Хань. За эти годы Мугува многое сделал, чтоб караванный путь в Хань стал удобным: строил на каждом переходе охраняемые постоялые дворы для ночевок, прокладывал мосты через многочисленные горные речки и ручейки, наладил между кентами, прилегающими к дороге, постоянную связь через гонцов. За все эти дела послы Хань превозносили его до небес. Они уверяли, что то же делает и будет делать их повелитель, что он уговаривает владетелей других мелких стран поступать так же. Но прошлогодний случай с грубым послом все испортил, омрачил ясное небо над караванной дорогой в Хань! Неужели невозможно предотвратить нелепое кровопролитие? А если все это неправда? Возможно, на кент Ю напала просто ватага разбойников? Мугува все еще сомневался в том, что Хань могла напасть на Давань, вернее, он не желал верить этому. Уверенность в том, что Давань недосягаема и неприступна, прочно укоренилась в его сознании. Именно из-за этой уверенности он не догадался вовремя отправить своих послов в Хань, чтобы получить собственное, непредвзятое представление об этой стране, о ее войске. Мугува, как и многие другие владетели западных земель, знал о Хань только то, что рассказывали сами послы этой страны. Только сейчас он спохватился, что понятия не имеет, как вооружены ее воины, как они привыкли сражаться. Единственное, что ему известно, — это то, что они плохо сидят на копе, а многие даже не умеют управлять лошадью в бою; их хуннские кони в беге отстают от даваньских аргамаков. Вот и все, что он знает о войске уже напавшего врага! Да, ихшиду оставалось только мечтать, чтобы весть о нападении шэнбинов оказалась ложной.
Он все более углублялся в свои невеселые думы. Почему брат Нишан не прислал к нему гонца? Может, он уже выяснил, что никаких шэнбинов не было? Разумеется, на кент Ю напали свои же разбойники, переодетые в одежды убитых ими ханьцев из посольства Чэ Лина. А растерявшийся бек кента Ю принял их за войско Хань! Вместо того чтобы разогнать их, как крыс, бек закрылся в кенте и прислал гонца. Трусу и кошка кажется тигром…
Мугува приехал в Эрши, в свой дворец Арк, без предупреждения, не выслав вперед гонца. Нишан увидел и встретил его лишь перед входом в сводчатую залу.
— Правда это? — даже не поздоровавшись, спросил ихшид.
