— Прошлогодний торговец из Нусая тоже говорил, что Парфиана дотянулась до земель Румо^[100], — сказал Мугува, обращаясь к Модтаю.

— Да, это так, великий ихшид! От Парфианы караваны могут теперь проходить к землям Румо и следовать далеко, до захода солнца, — уточнил чужеземный торговец.

— Скоро Давань окажется на перекрестке Длинных караванных путей. Караваны будут проходить через наши кенты от Румо до Цинь, от Бабила до Хваразейма^[101]! — вслух рассуждал Мугува.

Опершись на подлокотник трона, Мугува уставился в одну точку. Все почтительно ждали, чтобы он продолжил свою речь. Однако он глубоко погрузился в свои думы. Праворучный бек Модтай и ясаулбеги Кундузбек хорошо знали его заботы. В последние годы им всецело овладело желание добиться, чтобы главные торговые пути проходили через Давань — это должно было умножить богатство и величие страны, а значит, и самого ихшида. В эти минуты Мугува заново перебирал в уме все, что успел узнать о Длинном пути от проезжих торговцев, послов, путешественников, бродячих скитальцев. Судя по рассказам разноязычных людей, этот Великий караванный путь временами прерывался, но неизменно восстанавливался вновь. Это можно было заметить и по количеству караванов, приходящих в Эрши.

Ихшиду Давани было известно, что Румо и Парфиана стоят на пороге войны, но пока между ними идет торговля, иногда через третьи страны. Торговый путь удлинялся все дальше и дальше к заходу солнца. Мугува был рад, когда несколько лет назад прибыло посольство Чжан Цяня, первое посольство из далекой Цинь. После этого установилась торговля Давани с Цинь, называвшей себя теперь государством Хань. Через Давань, и только через Давань, караванная дорога Парфианы и Румо может теперь соединиться с торговым путем, налаживающимся между Даванью и Цинь! Итак, именно через города и села Давани будет проходить Великий караванный путь, протянувшийся от моря, где восходит солнце, до моря, где оно заходит. Вряд ли найдется на свете другая столь удачно расположенная и потому столь счастливая страна, как Давань, оказавшаяся на перекрестке двух Великих караванных путей — продольного между Румо и Цинь и поперечного между Хиндом и Хваразеймом. Давань выигрывает при сравнении с другими землями и потому, что со всех сторон ее окружают высокие, поднявшиеся до небес снежные горы. Недаром ханьцы назвали их Тянь-Шань — Небесными горами. Чтобы добраться до Давани по любой дороге, необходимо преодолеть несколько высоких обледенелых перевалов. Само название страны указывает на это^[102]. Горы ее — неприступные каменные стены, воздвигнутые по воле самого Ахурамазды! Никто еще не осмеливался прийти в Давань с мечом! Ни Кир, ни Дарий, ни даже Двурогий Искандар не были здесь. Не могут добраться сюда ни Румо, ни Парфиана! Цинь удалена от Давани на расстояние, непреодолимое для войск. Даже посольства ханьцев, состоящие из нескольких десятков человек, часто погибают по дороге из-за нехватки припасов. Если Цинь попробует двинуть сюда войска, измученным шэнбинам преградят путь неприступные горы и перевалы. Завоевать Давань невозможно. Другие страны могут думать только о торговле с ней и через нее. Об этом твердят все послы ханьцев. Но ихшид Давани и без их слов уверен в этом.

Торговец нечаянно кашлянул. Взгляд ихшида пробежал по лицам сидящих напротив вельмож и гостя. «Да, пора отпустить чужестранца!» — решил Мугува.

— Что еще у вас?

— О, сущие пустяки.

Караванбаши много повидал на своем веку. Он преклонял колени перед многими шахами, ханами, ихшидами, целовал одежды разных повелителей, побывал даже в руках разбойников, был не раз ограблен… Он со свойственной ему ловкостью легко и без обиды рассказал о том, что случилось ночью на горной дороге между Селатом и Шихитом.

— Я уверен, — сказал он, заканчивая свою речь, — что это сделали какие-то голодные бездельники, по умолчать об этом не решился. Великий ихшид, как мне говорили, требует, чтобы ему докладывали обо всем.

Караванбаши, пятясь и кланяясь, вышел за дверь.

Лицо Мугувы помрачнело. Он угрюмо посмотрел на ясаулбеги:

— Чужеземные караваны не должны бояться приходить в Давань!

— Разыщем! Больше никто не осмелится разбойничать! — заверил повелителя ясаулбеги Кундузбек.

Глава седьмая

СТУК О НАКОВАЛЬНИ

— Дайте еще раз бросить ашички^[103], — умолял проигравший под хохот азартных игроков.

— Нет, Джувдар, сначала рассчитайся за проигрыш, а уж потом можешь снова взять в руки ашички.

— У меня ведь ничего не осталось…

— Неправда! У тебя есть чем расплатиться!

— А что у меня есть, кроме горна да наковальни?

— У тебя жена красавица!

— Ну и что?!

— Приведешь ее сюда, а утром заберешь обратно. Считай, что мы с тобой расквитались…

— Вы не товарищи, а негодяи! Теперь-то я понял, с ком имею дело!

— Как знаешь… Приведи сюда жену, или же мы тебя привяжем к дереву и положим перед тобой люцерну, как скотине. Тебе хорошо известно, как поступают с игроком, если он отказывается платить!

— Известно…

— Ну и веди тогда жену!

Джувдар стремглав выскочил из полуразрушенной хибарки.

— Нас четверо, а он один! — потешались игроки. — Каждый раз сообща будем обыгрывать его, и он привыкнет расплачиваться с нами своей женой. Так и ему будет легче, и нам не в тягость.

— И жена его не будет возражать, чтобы каждый раз проигрывал муж.

Снова поднялся хохот.

— Для начала зайдем по одному.

— Сначала я, а потом ты.

— Никому — ни первым, ни последним — не видать моей жены! — раздался раздраженный голос вернувшегося Джувдара. — Возьмите! Они стоят вдвое больше моего долга! — Джувдар бросил одному из игроков лазуритовые бусы и, круто повернувшись, ушел.

Утром кузнец Джувдар стоял у наковальни хмурый, неразговорчивый. Мастера из соседних лавок удивлялись: что с ним случилось? Обычно он так и сыпал шутками. Джувдар не обратил внимания даже на ханьских послов, приближающихся к его лавке. Он приказывал своему ученику подставлять под кувалду то одну, то другую поковку.

Ханьцы шли не торопясь. Они останавливались то у одного, то у другого мастера, рассматривали молот, горн, клещи, рассказывали, какие кузнечные инструменты есть в их стране. Добрались и до лавки Джувдара. Поздоровавшись, гости принялись смотреть выкованные удила, пряжки для подпруги, шпоры, бронзовые и железные наконечники для пик.

— Удила придумали хунну, — сказал один из них, стараясь произносить это слово по-даваньски. — Наверное, вы переняли это у них?

— Не знаю! Я научился это делать у отца, а он — у деда, — коротко и сухо ответил Джувдар.

Не обращая внимания на его тон, ханец продолжал расспрашивать:

— Бронзовых наконечников, наверное, делаете больше, чем железных?

— Это знает наш уста калон^[104] Туранбалга^[105]!

— Какие наконечники прочнее: из даваньского железа или из привезенного?

— Я не спрашиваю, откуда железо. Принесут — я кую. Платят мне серебром, я собираю его на черный день. Вот и все! — резко ответил Джувдар. Он хотел еще что-то сказать, но сдержался.

Эти ханьцы не только надоели ему своими назойливыми расспросами, но и задели больное место. Ведь ночью он проиграл все, что собирал целый год! Мало того, чуть не случилось худшее, оскорбительное. Тогда, ночью, он пришел к жене и откровенно все рассказал. Жена плакала, бранилась: «Я ни за что не пойду на такое унижение! Иди сам, срамись на весь кент! Пусть тебя привяжут к дереву на глазах у людей, как скотину!» Кузнец упал к ногам жены и поклялся больше никогда не брать в руки ашички. После этого она вынесла из дому давно спрятанные от мужа лазуритовые бусы, единственную уцелевшую свою драгоценность — подарок родителей. Вопросы послов заставили Джувдара снова вспомнить ночной кошмар.

Ханьцы двинулись дальше, интересуясь в других мастерских, как изготавливают мечи и кинжалы из бронзы и из железа, где и из какого дерева делают рукоятки для них.