«Это же только попасть, ну что ему стоит? Противник топчется на месте, наверное, готовится атаковать, и тут бы Федя…»

Но Федор не мог попасть, она видела. И подбирался близко, и удары наносил часто, но все они мимо, мимо, будто голова и туловище Митько заколдованы, и потому его большое круглое лицо не казалось сосредоточенным, а скорее бесстрашным, и уж совершенно бесстрашными и даже веселыми казались ей маленькие круглые глазки Фединого соперника.

«Феденька, ты сильный, ты можешь! Ты высокий, ты ему попади хорошенько, это же бокс… Тренер переживает, с места встал, к стене отошел».

— Толик, сам работай! — крикнули из зала.

— Федя, правой!

Эти два голоса столь громко прозвучали в тишине, что Аля испуганно обернулась и сразу за собой увидела Арика — они узнали друг друга, Арик спросил:

— За кого болеешь?

— Странный вопрос!

— Напрасно, сейчас твоего Опалева вынесут!

— Смотри, чтоб не наоборот.

В том, что теперь Федор выступал на ринге, была и ее заслуга. Хотя он ей об этом никогда не говорил, она хвалила себя, что когда-то помогла ему прийти в бокс.

Раздался удар гонга — боксеры разошлись по углам.

«В красном углу ринга отдыхает чемпион Ленинграда среди юношей, представитель общества «Динамо», перворазрядник Анатолий Митько. Ему семнадцать лет, боксом занимается три года, провел шестьдесят боев, в пятидесяти шести одержал победу. Тренируется под руководством…»

«Всего четыре боя проиграл! — удивилась Аля. — Как же сегодня? Неужели к четырем поражениям добавится пятое?..»

Число побед и поражений изменили для нее Митько: из круглого одутловатого парня он превратился в узловатого, словно бы перетянутого стальными тросами противника. Его бугристые плечи, круглая толстая шея и крохотные, чуть заметные ушки, казалось, отлиты из металла, не знающего усталости. В груди заныло, под левым глазом задергалась крохотная жилка. Но когда взглянула на Федора, то поняла, что она волнуется напрасно: тот сидел на табурете, положив руки на канаты, слушал тренера и улыбался. Аля вздохнула и вытерла о платочек мокрые руки.

Снова звучит гонг.

«Неужели Митько и теперь будет стоять как вкопанный? Этак непонятно, кому присуждать победу?!»

Федор наступал активнее, часто наносил удары левой рукой, теснил противника к канатам. Митько отступал, но Аля видела, что глаза его оставались прежними — круглыми и чуть насмешливыми. Казалось, он даже не моргал, настолько безразличной была для него каждая атака Федора… И тут случилось неожиданное: Митько уклонился влево, а затем, выпрямляясь, ударил Федора в солнечное сплетение; Федор остановился, будто напоролся на шпагу, и стал оседать на ринг. Митько вырастал, увеличивался, пока Федор не оказался на полу.

— Стоп! — скомандовал судья и, показав Митько, чтобы он шел в угол, стал считать: — Раз!.. Два!..

Аля вскрикнула, будто ударили не Федора, а ее. Она смотрела на Опалева и не могла понять, как это он, такой высокий, сильный, и такой беспомощный.

— Что я говорил! — счастливым голосом взвизгнул Арик. — Надобно знать, за кого болеть, тогда с победой другого побеждаешь и ты!

— Замолчи! — повернула к нему красное, растерянное лицо Аля. — Если смелый, то почему ты здесь, а не на ринге?

— Каждому — свое, — обнажил он серенькие зубки.

На счет «семь» Опалев встал, принял боевое положение, но в тот же миг его тренер поднял вверх полотенце.

— По углам! — бесстрастно развел руки в стороны судья.

Аля вышла в фойе, прислонилась к прохладной стене, где стройными рядами расположились фотографии чемпионов и рекордсменов, губы ее задрожали, и вдруг она заплакала от жалости к Федору, к его беспомощности на ринге. Чувствуя слезы на губах, чуть слышно шептала:

— Жалко Федю, больно.

На Алю поглядывали несколько парней, пока еще не решаясь подойти и спросить, отчего она плачет, а она не ждала утешения, вытерла слезы, присела к столу. Расправив на коленях платье, подняла мокрые глаза и посмотрела на дверь, из которой должен был выйти Федор…

4

— Зачем вы сняли меня? По правилам соревнований, в нашей возрастной группе боксер снимается после второго нокдауна, а вы?..

Виктор Кузьмич молчал, хотя прекрасно понимал состояние ученика.

Сейчас бесполезно говорить, что тренеру здоровье спортсмена дороже любой победы, что за легким нокдауном мог последовать тяжелый нокаут, а только этого и недоставало Опалеву на семнадцатом году жизни.

— Пока что он сильнее тебя, — сказал Виктор Кузьмич, когда Федору вручили Диплом второй степени и жетон за второе место. — Но я поздравляю тебя: первый раунд ты выиграл.

— Меня оставят на сборе к полякам?

Теперь для тренера начиналось самое трудное: как сказать ученику, что ему нужен перерыв в тренировках? Как объяснить, что он устал, что его могут просто-напросто «разбить», и тогда мальчишка навсегда потерян для бокса, как убедить, что нагрузки на растущий организм должны соответствовать его возможностям, но не превышать их. Одно дело — поражение в гимнастике, легкой атлетике или футболе, и совсем другое — в боксе. Все это знал тренер, но не знал и не хотел знать ученик. Теперь он ждал ответа.

— В принципе, да! Ты — второй номер в команде, но…

Виктор Кузьмич уловил в глазах ученика вспыхнувшую искорку недоверия.

— Но сегодня я понял, что тебе не следует оставаться на сборе. Ты много тренировался, ты устал. Я попрошу, чтобы тебя не включали в команду.

— Почему? — резко спросил Федор.

— Митько сформирован физически, он готов к большим нагрузкам, а ты продолжаешь расти. Ты еще сырой, неокрепший.

— Виктор Кузьмич, — болезненно улыбнулся Федор, — что вы вокруг да около, скажите, я бездарный, так проще.

— Нет! Ты одареннее, умнее его, ты глубже…

— Ладно, все ясно, — махнул рукой Опалев и направился в раздевалку.

Тренер двинулся за ним, мучительно подыскивая простые и убедительные слова, чтобы в эту сложную для обоих минуту он, тренер, не проиграл своему ученику.

— Пойми, Федя, если тебя оставить на сборе, ты потеряешь вкус к тренировкам. Тебе нужен активный отдых: все что угодно, кроме перчаток. Чтобы не думать о боксе, чтобы соскучиться по нему. Плавай, играй в футбол, ходи на танцы, в походы… На сборе ты будешь для Митько живой «грушей».

Федор повернул к тренеру бледное лицо:

— Все, спасибо. Мне ничего не нужно. Я бросаю бокс.

— Значит, он в тебе не глубоко…

— А в вас он глубоко? Какой тренер, такой и ученик!.. Митько почему-то не проиграл! Почему он не проиграл?

Виктор Кузьмич выпрямился, глухо произнес:

— Успокойся, Федя, надо сохранять мужество, особенно после поражения. Ты — спортсмен!

— Никакой я не спортсмен, хватит! Три года тренировок, и что? Все впустую. Митько меньше меня занимается, а выигрывает! Почему он выигрывает? Почему?!

Виктор Кузьмич прикрыл глаза, опустил голову. Казалось, еще мгновение — и он не выдержит, накричит на ученика, оттолкнет его, чтобы не слышать, не терпеть оскорбительных слов потерявшего над собой власть, сломленного поражением мальчишки.

Он пересилил себя. Он заговорил так, как будто до этого между ними не было сказано ни слова:

— Бокс — это не институт, где пять лет прошло и ты — инженер. В боксе, бывает, и пять лет ждут победы, и десять лет ждут, а она не приходит. А потом вдруг откуда что возьмется, и пойдут победы одна краше другой! Только нужно много и осмысленно работать. И уметь ждать. И вот что… Помнишь, ты мне говорил, будто бы тебе не хватает взгляда со стороны?.. Я думаю, тебе нужно повидать отца. В тебе нарушена система жизнеобеспечения — порвана какая-то артерия… Если я неправ, прости.

Федор уже не слушал тренера, он разделся и, шлепая босыми ногами, отправился в душ.

— Зайди ко мне завтра, поговорим еще раз, — попросил тренер.