Юрий Тимофеевич стоял в окружении ребят. Заметив Игоря, выпрямился, сощурил глаза, и у Зимогорова приостановилось сердце: «Вдруг отправит назад!»

— Юрий Тимофеевич… Ребята… Я все понял. Я докажу!

Юрий Тимофеевич не торопился с ответом. Ребята пристально смотрели ему в лицо, ожидая, что тренер примет правильное решение…

Последние каникулы

Максим и Колька лежали на теплом прибрежном песке, смотрели в озеро. В воде, искрясь, дробилось солнце. Вдали, у самого Бугровского маяка торчал сизый парус — отсюда он походил на бабочку, сложившую крылья. На выступавших из воды камнях неподвижно сидели чайки.

Рядом с мальчишками, у воды стояла Вика — желтый купальник казался белым на ее загоревшей коже. Из-под руки смотрела, как в лагерной купальне Кирьяныч, обросший золотистой бородкой, учил пацанов плавать с аквалангом. Наклонившись над водой, он подолгу объяснял, как быть в глубине, иногда покрикивал, если его не слушали, и был похож на заклинателя водных духов. Пацан, не успев погрузиться, тут же выскакивал на солнечную поверхность и, стоя по пояс в воде, ошалело таращил глаза на Кирьяныча. Тот улыбался, молчал. Пацан выхватывал загубник, сдирал маску и начинал что-то лопотать, обвиняя при этом несовершенство акваланга. Кирьяныч слушал, поправлял широкие лямки, державшие кислородный баллон за спиной, трогал винт и посматривал на круглую шкалу — следил за атмосферами.

— Главное, не трусь, — говорил степенно. — Иди по ограде и держись за нее, чтобы не всплывать: у тебя положительная плавучесть. И не хватай воздух, будто хочешь впрок надышаться.

Вика тихонько смеялась, она уже не раз просила Кирьяныча разрешить ей поплавать с аквалангом, но Кирьяныч девчонок не брал, только парней, да и то самых надежных: не хотел рисковать.

Максиму казалось, стоит ему поговорить с Кирьянычем, и тот разрешит Вике надеть акваланг — как-никак с Кирьянычем они почти друзья, в лыжной секции два года вместе были.

Он отправился к Кирьянычу и тихо, чтобы не слышали мальчишки, попросил:

— Дай разок попробовать?

Кирьяныч заулыбался, хлопнул Максима по шее:

— Давно пора, а то живешь вхолостую. На песке лежать — ни ума, ни уменья не требуется. Надевай, старина, будем работать.

Соблазнительно было нырнуть с аквалангом, взглянуть, какая там жизнь на дне озера, но Максим преодолел свое желание.

— Я не для себя, для Вики прошу. — Максим качнул головой в ее сторону. — Мы сегодня на Алтай едем, не скоро тут появимся.

Кирьяныч отвернулся, прикрикнул на пацана, который не мог правильно надеть лямку акваланга, и подсобил ему. Зачерпнул рукой воды, намочил себе лицо.

— В другой раз, Максим, когда опыта маленько подкоплю, — сказал он, глядя приятелю в глаза. — Тут мушкетеры не справляются, а она подавно… Лето еще долго будет, — постарался он успокоить Максима, чтобы тот не обиделся.

— Ладно уж, скажи, пожадничал.

Максим повернул к берегу.

Обижайся не обижайся, а Кирьяныч по-своему прав: подводное дело опасное, не каждому доверишь.

«Лето еще долго будет», — повторил Максим про себя. «Долго и не здесь! — радостно думал он. — Столько разговоров было, столько неуверенности, что поедут вместе с Викой, и наконец пришел этот день!.. Дома уже мать с отцом собираются в дорогу».

Выйдя на берег, Максим огляделся по сторонам. Хотелось запомнить небо, лес, берег, озеро; слева — цепочка белых и красных бакенов, обозначивших фарватер, справа, там, где Ладога устремлялась в Неву, — каменная крепость Орешек, разделившая исток Невы на два широких рукава.

Он знал, что потом, далеко отсюда, они с Викой будут часто вспоминать эту минуту — расставание с озером, где оба выросли, с крепостью, в которой были не один десяток раз, с Колькой, острым на язык, но преданным в дружбе парнем.

— Эхма, последние каникулы, — вздохнул Колька. — Даже не верится, что проскакали целых девять лет… Помню, в пятом классе к нам пришел десятиклассник Борька-хоккеист. Мужик мужиком: бас, рост, плечи! Даже в голову не придет, что он — школьник…

— Теперь мы — десятиклассники, чудно, правда? — оживилась Вика.

— Ага, и какой-нибудь заморыш из пятого «а» то же думает про меня, как я — про Борьку… Эх, деньки мои отлетные, на следующий год уже в институт поступать. Давай, Максимка, рванем в ветеринарный? Во-первых, конкурс слабый, а во-вторых, частенько собак и кошек мучили, теперь лечить будем.

— Я не мучил, — сказал Максим. — Мне бы к технике поближе, в реле да шестеренках поковыряться.

По фарватеру плыл белый теплоход. На борту чернели квадратные буквы «ВОЛГА — НЕФТЬ». По палубе шел матрос в тельняшке и под тихий стук судовых двигателей нес на плече швабру. Путь его неблизкий, Максим подумал: «Целая беговая дорожка, метров сто!»

— Поесть бы, — сказал Колька. — Лето наступает — целыми днями голодным ходишь. Этак можно вообще отвыкнуть от еды. И слать письма родным с того света.

— Это остроумно, — сказал Максим.

Матрос уронил швабру — отчетливо звякнула ручка, будто телефон-автомат проглотил монету.

— Наверное, палубу будет мыть, — предположила Вика. — В Ленинград держит курс.

— Ага, мимо Эрмитажа поплывет, — отозвался Колька. — Надо бы съездить, давно не были. Он стоит, а мы не пользуемся.

— Пользуются чем-то другим, — рассердилась Вика. — К Эрмитажу это слово не подходит.

Вода в озере стала убывать, быстро отступая от берега, — теплоход забрал ее винтами и отбросил Далеко назад. Сейчас он пройдет еще немного, и косые волны вернут воду на прежний уровень.

Друзья увидели, как за скоростным катером на лыжах мчался их знакомый — Сережа Панкевич. Он ловко прыгал по волнам, почти не касаясь воды, чуть сгибая колени. Вслед за ним из-за каменной гряды показались три байдарки. Шли они против течения, их желтые весла были похожи на крылья мельницы.

— Ты больше не ходишь? — спросил Максим.

— Ходил бы, да тренер с сигаретой увидел — пижоном обозвал и сказал, чтобы, пока не осознаю, и близко не появлялся. Терпеть не может курильщиков. Считает, что большей человеческой глупости, чем курево, не бывает. Ничего, недельку покручусь, а там приду, он зла не помнит… Кто там у вас на Алтае?

Что Максим знал о далеком Алтае, о родственниках, которые проживали там давным-давно? Почти ничего. Дедушка Степан погиб на войне, бабушка Вера уже после войны умерла от воспаления легких. Оставалась у матери на Алтае лишь тетка Евгения, которую Максим никогда не видел. Но не только из-за тетки мама стремилась туда — там была ее родина. Он так и ответил Кольке:

— Мамина родина. — И, немного подумав, спросил: — Сам ты куда-нибудь едешь?

Колька долго молчал, сопел, хлопал ресницами, будто не слышал вопроса. И вдруг привстал на песке, вгляделся в озеро.

— Поехал бы, да матерь велит, чтобы на зимнее пальто себе заработал. Договорилась с каким-то деятелем на хлебозаводе, он меня возьмет за сто рублей вагоны с торфом разгружать. Я, в отличие от некоторых, без отца живу, надо матери помогать, — говорил Колька и будто насмехался над другом.

— Ладно, деятель, идем купаться?

— Не, на пустой желудок ноги судорога сводит.

Максим и Вика вошли в воду и поплыли.

Колька, насвистывая марш, смотрел на друзей. Те доплыли до бакена, взобрались на него, несколько минут сидели рядом, смеялись, а затем нырнули в глубину и, борясь с течением, направились к берегу.

— Вика-а! — закричал с лодки Кирьяныч. — Иди попробуй с аквалангом!

Вика встала на дно и, что-то сказав Максиму, пошла к лагерной купальне. Максим недолго шел за ней, и Кольке показалось, что он упрашивал Вику остаться, не ходить…