— Тебе видней, — вздохнула мама. — По виду хорошие ребята… Потеряв сына, ты нашел других, — снова вздохнула она, и Федор почувствовал в ее словах не столько горечь, сколько иронию. Но кажется, он понимал настроение матери: сложная обстановка, в которую они сегодня попали, изменила Маму, она не могла оставаться собой, прежней.

Рудольф Максимович коснулся подбородком плеча, будто хотел укрыться от несправедливых слов, и тут же твердо сказал:

— Нет, Тоня, сына я не терял. И то, что сегодня вы оба здесь, лишнее тому подтверждение. А в остальном ты права!

Он привел Антонину Сергеевну и сына домой. Открывая дверь, виновато говорил:

— Конечно, в такой строгий день каждый человек становится более выпуклым, особенно если как вы… Я это понимаю, а приглашаю туда из-за того, что там наготовили всего и что у меня здесь не совсем подходящее место.

Федор вошел первый, потоптался в узкой прихожей, затем шагнул в комнату и остановился, пораженный: тут, заняв собой весь комнатный простор, на низеньких козлах стояла яхта.

— Что это? — взглянул он на отца повеселевшими глазами.

— Погоди, вставай-ка сюда, к двери. Ого, почти в два раза выше стал! Зарубку видишь? Тут тебе семь годков было, я специально не закрашивал.

Он вытащил из верстака долото, положил его сыну на макушку и отчеркнул теперешний рост Федора. Взглянул на Антонину Сергеевну:

— Вот и встретились… По нашему Феде особенно видно, как быстро идет жизнь!

— Да, растут дети… У тебя тут мастерская, а не комната, — сказала Антонина Сергеевна, присаживаясь на краешек стула, и внимательным, несколько даже ревнивым взглядом окинула яхту, верстак, этажерку с книгами по морскому делу, а в самом углу — раскладную кровать без матраца, застеленную лишь белым пододеяльником.

— Мне удобно, все под рукой. И ребятам нравится, когда человек с ними занят. Теперь ведь с ними все по обязанности заняты, нет таких, чтоб по душе.

Мама слушала, серьезная, сосредоточенная, кивала, соглашалась, и Федор чувствовал ее напряженность, скованность перед бывшим мужем.

— Да, ты всегда обходился малым, но спать на раскладушке вредно.

— Нет, Тоня, малым я не обходился, мне всегда нужно было много…

«Не о том, не о том говорят, столько лет не виделись, а что они говорят?!.»

Антонина Сергеевна сидела, опустив глаза. Федор подошел к яхте, стал разглядывать корпус. Он прекрасно понимал суть и назначение такого судна и уже пытался представить себя на нем среди бескрайних просторов Ладоги.

Отец, будто спохватившись, сказал, что все это можно убрать хоть в сарай, хоть на берег в здание старой водокачки, но Антонина Сергеевна только улыбнулась:

— Пусть остается как есть… Ну, а ты? Все один?

Она осторожно подняла глаза на сына, и он почувствовал, что ему сейчас лучше уйти. Подвинувшись к двери, Федор взялся за ручку, и тут дверь распахнулась, и в прихожую вбежала Тая. Эту женщину, свою тетку, Федор хорошо помнил и теперь узнал: была она маленькая, тоненькая, с белыми, почти прозрачными волосами и большими розовыми губами. В детстве она ему была как старшая сестра, и он звал ее просто — Тая.

— Здравствуйте, милые! Мне Егорка сказал, что вы приехали, — говорила она, покрываясь румянцем и бросаясь к Антонине Сергеевне. Они поцеловались и сразу же заплакали. Рудольф Максимович вышел на кухню, остановился у окна. Федор отправился за ним, прислонился к двери и стал механически считать подлещиков, вялившихся на двух окнах соседнего дома, — их было много, четыре гирлянды во всю ширину окон, будто решетка.

— Что ж, ваша воля, — сказал отец. — Не хотите со мной к бабушке Анне — ступайте в гости к Тае. Муж ее, Григорий, тоже не идет, он вина не употребляет, а там придется выпить… Вы к нам надолго?

В этом вопросе было ожидание, была надежда, что сын ответит утвердительно.

— Я, если можно, побуду, а мама завтра уедет, ей на работу… Скажите, папа… — начал он и тут же умолк. Выходило, что к матери он обращался на «ты», а к отцу — на «вы».

Отец понял его смущение, весело сказал:

— У нас на Руси, Федя, отношения отца и сына определяла дружба, а где дружба — там «ты»!

— Спасибо, — покраснел Федор. — Нам Егор сказал, что дедушка умер не только от болезни?

Отец задумчиво взглянул на сына, опустил голову:

— Конечно, канал сыграл свою роль, даже не канал, а несколько лодырей, что вели его. У твоего деда больное сердце, и не ввяжись он в это дело, не взвали на себя защиту берега от халтурщиков, возможно, смерть не торопилась бы к нему. Но дед Максим не мог иначе. Была у него своя линия, и не мог он отступить. Даже ценой жизни. Другое дело, что изменить ничего нельзя: халтурщики успели сделать черное дело — уложили плиты. Но деда Максима нет, а его линия остается, и это, брат, тоже немало.

Федор не перебивал отца. Такие знакомые, такие простые слова — «своя линия» — обретали для него сейчас совершенно иной смысл, высокий и значительный. «Своя линия» — это то, чего мне не хватает… Не азарта, не смелости, а именно своей линии, от которой нельзя отступить, нельзя отказаться. Отступить — значит предать самого себя!..»

— Спасибо, папа, за эти слова, я запомню их! — произнес Федор, подходя к отцу.

Рудольф Максимович положил ему руку на плечо и повел в комнату.

Женщины сидели на табуретках, обе с красными, припухшими глазами. Тая и раньше казалась Федору маленькой, а теперь, когда он вырос и стал на голову выше отца, подумал, что его тетка больше похожа на девочку, чем на взрослую женщину.

— Приехали наконец, — всхлипнула она. — Феденька такой большой, настоящий парень! На отца похож, вылитый Рудольф… Как жалко, что дедушка умер, он часто вспоминал тебя, Феденька. Все повидать тебя хотел, поспрашивать…

— Ну, дорогие мои, надо идти, — обратился к бывшей жене Рудольф Максимович. — А вы к Тае ступайте, там удобнее…

— Конечно удобнее! — сказала Тая. — У него тут сплошная судоверфь, а не дом, и еды никакой, в столовку ходит, будто юноша-студент. В ванне бензином воняет — не продохнуть, прямо какая-то промышленность, а не квартира. Гришка мой смеется, говорит, мол, Рудольф наш — будто малое дитя: учился, учился, инженером стал, а все с ребятней возится — кораблики строит.

Федор взглянул на уходящего отца, хотел проводить его, но постеснялся.

— Это ничего, — сказала Антонина Сергеевна, и Федор не понял, к чему относились ее слова: к тому, что в ванне пахнет бензином, или к тому, что отец — «будто малое дитя».

3

Таиного мужа Григория Федор увидел из прихожей — тот лежал в майке и трусах на широченной тахте, читал «Известия» и ел морковку. Повернул голову, долго смотрел на Федора, не понимая, как очутился в его квартире этот парень, а потом заметил Антонину Сергеевну и даже зажмурился:

— Ой, кто это?

Отбросил газету, вскочил и уставился на гостей. Его большие, выпуклые глаза, не моргая, смотрели то на Федора, то на маму. А морковку он зажал в руке, будто гранату.

— Во, на витамины нажимаю, десны кровоточат, — сказал он и швырнул морковку в открытое окно. — Извините, с кладбища только что… Проходите, гости дорогие, а я мигом.

Тая повела Антонину Сергеевну в ванную. Федор вышел на кухню напиться, через минуту сюда же явился Григорий. Теперь он был в желтой трикотажной рубахе и синих вельветовых брюках, которые еле сходились на его шарообразном животе.

— Шофер я, — сказал он. — Твой отчим летчиком был? У нас с летчиками много общего: чуть что, и — амба!.. Хороший у тебя отчим был?

Федору показалось неуместным говорить сегодня об отчиме, но он кивнул:

— Хороший.

Григорий достал из холодильника яйца и принялся их колоть над сковородкой. Яйца с хрустом разваливались на две половины. Пришла Тая, оттеснила мужа от плиты, достала из холодильника ветчину и стала нарезать ее тонкими ломтиками. Антонина Сергеевна помогала ей.